Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

с этим именем на устах, с этой ледяной пустотой в душе и с огнём мести в сердце она начала свой новый день. Первый день долгой, изощрённой, беспощадной войны, которая на этот раз должна была завершиться не её казнью, а его полным и окончательным крахом.

Глава 3

Мраморный зал утренних аудиенций принцессы Скарлетт был местом, которое придворные и слуги посещали с чувством, близким к священному ужасу. Здесь царила не просто официальность — здесь царил каприз. Солнечные лучи, игравшие на отполированном до зеркального блеска полу и позолоте колонн, не согревали воздух, который всегда казался прохладным и густым от невысказанного страха. Сегодня этот страх витал особенно плотно, сгущаясь у подножия невысокого алого помоста, на котором стоял пустой трон, обитый чёрным бархатом и украшенный вышитыми серебром розами с острыми шипами.

Утренний «суд» был рутиной. Не правосудием в его высоком смысле, а демонстрацией абсолютной, ничем не ограниченной власти юной хозяйки дворца. Сюда приводили тех, кто чем-то провинился перед её величеством. Провинности могли быть самыми разными: недостаточно горячий чай, слишком громкий шёпот в коридоре, неудачно подобранный оттенок ленты для её волос. Но существовала особая, смертельная категория — всё, что было связано с её любимыми алыми розами. Эти цветы были не просто украшением садов. Они были её символом, её одержимостью, её манией. Прикоснуться к ним без разрешения считалось святотатством. Повредить же — равносильно подписанию собственного смертного приговора.

Именно по этой самой страшной статье сегодня предстояло слушание. Узкий круг придворных, допущенных на эту процедуру, стоял по обеим сторонам зала, выстроившись в безупречно прямые, безмолвные ряды. Их лица были бесстрастными масками, но в глазах, бегающих от пустого трона к центру зала и обратно, читалось знакомое, вымученное напряжение. Они знали сценарий наизусть. Ждали своего выхода. Присутствие здесь было обязанностью и испытанием — смотреть, не проявляя эмоций, на то, что вот-вот должно было произойти, было частью их выживания.

В центре зала, на коленях на холодном мраморе, стоял виновный. Старый садовник Генрих, человек с руками, искорёженными многолетней работой с землёй и секатором, и добрым, простым лицом, которое сейчас было искажено немым отчаянием. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, будто его било в лихорадке. Его простая холщовая одежда была чистой, но на коленях уже проступали тёмные пятна от сырости пола. Рядом с ним лежали свидетельства его «преступления» — несколько срезанных алых роз, некогда бывших гордостью оранжереи, теперь уже слегка подвядшие, их лепестки, цвета запёкшейся крови, безжизненно осыпались на полированный камень.

Он не плакал и не просил пощады. Просить было бесполезно, и он это знал. Все знали. Вместо этого он смотрел в пол, и его взгляд был пустым, обращённым внутрь себя, в то место, где человек прощается с жизнью. Он думал о своей семье, о внуках, которым, возможно, теперь не будет кусочка хлеба. Он вспоминал тот роковой момент, когда его пошатнувшаяся от усталости рука дрогнула, и лезвие секатора соскользнуло, срезав не только сухой побег, но и три драгоценных бутона. Ужас, охвативший его тогда, был ничто по сравнению с ледяным ужасом ожидания сейчас. Он был готов. Готов к тому, что из боковых дверей выйдут гвардейцы в чёрных латах. Готов к тому, что его имя будет оглашено как имя предателя и вредителя. Готов к окрику, к приказу, к короткой, неотвратимой процедуре, которая обычно следовала за подобными «слушаниями». Смерть в мире принцессы Скарлетт была не театральным действом для толпы, а быстрой, будничной, почти административной процедурой. И сегодня его очередь.

Тишина в зале была звенящей, абсолютной. Никто не кашлял, не шелестел одеждой. Все замерли, как под гипнозом, уставившись на дверь за троном, откуда должна была появиться она. «Алая Роза». Их госпожа. Их беда. Их страх. Они ждали появления богини гнева в облике шестнадцатилетней девушки, ждали, когда привычный, ужасный мир вновь обретёт свои чёткие, кровавые контуры. И в этой тишине, в этом напряжённом ожидании, уже слышался далёкий, воображаемый лязг металла и приглушённые шаги палача.

Тягостное молчание было внезапно разорвано. Не громом, не окриком, а едва уловимым, но властным скрипом массивной резной двери за алым помостом. Все присутствующие, будто по единой невидимой команде, втянули воздух и застыли ещё более неподвижно, если это было возможно. Глаза, полные страха и мрачного любопытства, устремились к источнику звука. Из полумрака проёма, окутанная лёгким ароматом роз и холодной решимостью, в зал вошла Скарлетт Эврин.

Она была облачена не в парадные, затканные золотом одежды, а в строгое платье глубокого чёрного бархата, оттенок которого напоминал о ночи перед казнью. Лишь тонкая окантовка на рукавах и подол едва заметным алым шнуром напоминала о её прозвище. Её огненные волосы были убраны в тугую, безупречную причёску, открывающую высокий, гордый лоб и подчёркивающую резкость скул. На её лице не было и тени привычного капризного раздражения или скучающего высокомерия. Оно было подобно маске из бледного мрамора — гладкое, бесстрастное, невыразительное. В её карминных глазах, обычно метавших молнии необузданного гнева, теперь плескалась лишь глубокая, непроницаемая холодная вода. Она шла к трону неспешной, мерной походкой, полной новой, странной уверенности, и каждый её шаг отдавался в зале глухим, торжественным эхом, словно отсчитывая последние мгновения жизни старого садовника.

Она прошла мимо придворных, не удостоив их взглядом, поднялась на помост и опустилась на трон. Её движения были лишены театральности, с которой она обычно начинала эти «заседания». Ни взмаха руки, ни уничижительного взгляда, скользящего по собравшимся. Она просто сидела, положив руки на подлокотники, и смотрела прямо перед собой — на дрожащего на коленях старика и на увядшие цветы у его ног. Эта тишина, это отсутствие немедленной ярости было страшнее любой бури. Придворные переглядывались краешком глаз, в их душах клокотала буря недоумения. Где крик? Где бросок какой-нибудь драгоценной безделушки в сторону провинившегося? Где тот знакомый, леденящий душу голос, возвещавший о расправе? Вместо этого — ледяное, давящее молчание.

Садовник Генрих, почувствовав на себе её взгляд, сжался ещё больше, будто пытаясь стать невидимым, раствориться в каменном полу. Он приготовился услышать роковые слова. Закрыл глаза, мысленно прощаясь с белым светом.

И тогда Скарлетт заговорила. Её голос прозвучал в звенящей тишине, но это был не тот пронзительный, полный яда и гнева инструмент, который все знали. Это был ровный, низкий, почти монотонный голос. В нём не было ни капли эмоций. Он был подобен скольжению лезвия по льду — холодному, чёткому, беззвучному в своей смертоносной эффективности.

— Встань, — произнесла