Жена Альфы - Клара Моррис

Я лежала, и слёзы текли по вискам в волосы сами собой. Он описал не горе влюбленного. Он описал ампутацию. И мучительные фантомные боли, которые пришли сейчас, когда ампутированная часть вдруг оказалась жива.

— Прости, — выдохнула я. Не за то, что вернулась. А за ту боль, что ему пришлось пережить. За то, что заставила его почувствовать это снова.

— Не извиняйся, — резко сказал он. — Это… это не твоя вина. Это просто факт. Как темнота. Она есть. С ней нужно… договариваться.

Вдруг где-то в глубине дома глухо урчануло, и один за другим зажглись маленькие emergency-лампочки вдоль плинтусов, заливая комнату призрачным красноватым светом. Потом, с натужным рыком, включился генератор, и основной свет вспыхнул, жестокий и резкий после долгой синевы.

Я зажмурилась. Когда открыла глаза, он уже стоял у окна, спиной ко мне, глядя на оживающие огоньки в парке. Его поза снова была безупречно прямой, собранной. Но в красном свете аварийных ламп его плечи казались невыносимо тяжелыми.

Электричество вернулось. Но что-то в комнате изменилось навсегда. Темнота ушла, унеся с собой барьеры. Она унесла его защиту, его ледяную логику, и оставила на виду сырую, кровоточащую правду его прошлого. И мою вину за то, что я стала призраком, который вернулся, чтобы мучить своего же создателя.

Он так и не повернулся ко мне.

— Спи, Лианна, — сказал он, и его голос снова был ровным, но теперь в этой ровности слышалось не железное спокойствие, а глубокая, бездонная усталость. — Свет вернулся. Спящий Лев… может быть, он просто дремал.

И он вышел, оставив меня одну в ярко освещенной комнате, которая вдруг показалась гораздо более одинокой и пустой, чем в самой густой темноте. Потому что теперь я знала, какая тьма скрывается за его светом. И знала, что часть этой тьмы — я.

Глава 59. Осада

Покой был обманчивым. Как гладкая поверхность озера перед бурей. Он длился ровно столько, сколько потребовалось Анне, чтобы осознать масштаб катастрофы и отчаяться. Когда отчаяние стало абсолютным, оно переродилось в ярость. Ярость слепую, нерасчетливую и оттого смертельно опасную.

Это случилось глубокой ночью. Ритуал был соблюден: ужин, тихая музыка, его руки на моей спине — теперь уже с привычной, почти профессиональной уверенностью. Мы не говорили о темноте и львах. Говорили о нейтральном. О том, что сын сегодня особенно активен. О книгах, которые я наконец-то взялась читать из его библиотеки. Это было похоже на хрупкое, шаткое перемирие.

Он ушел в свой кабинет — работать, как всегда. Я, убаюканная непривычным спокойствием и усталостью от беременности, провалилась в сон.

И проснулась от того, что мир вздрогнул.

Не метафорически. Стены моей комнаты, эти непробиваемые стекла и камень, содрогнулись от глухого, приглушенного гула. Где-то далеко, на периметре. Звук был не похож ни на что из моего прошлого опыта. Это был звук силы, встречающей непреодолимую преграду. Или преодолевающей ее.

Сердце в груди замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Я села на кровати, инстинктивно обхватив живот. В темноте комнаты замигал тревожный красный свет — не аварийный, а предупреждающий. Где-то завыла сирена, тут же приглушенная.

Дверь в мою спальню распахнулась, и в проеме возникла не Ирина. Он. Виктор. Он был одет в темную, обтягивающую одежду, которую я никогда не видела — тактическую, бесшумную. В его руке был не планшет, а компактный пистолет. Его лицо в мигающем красном свете было нечеловечески спокойным и острым. В его глазах не было ни капли сна, только холодная, ясная концентрация.

— Вниз, — сказал он, и это был не приказ, а констатация единственно возможного действия. Его голос перекрыл вой сирены. — Сейчас.

Еще один удар, ближе. Стекло в окнах задребезжало. Я застыла, парализованная животным страхом не за себя, а за маленькую жизнь внутри, которую трясло вместе со мной.

Он пересек комнату за два шага. Его руки — те самые, что часами могли быть невероятно нежными — схватили меня с такой силой, что ребра затрещали. Он не тащил. Он поднял меня, как перо, прижав к своей груди, закрыв своим телом от направления окон. От его запаха — пороха, холодного метала и дикой, адреналиновой ярости — перехватило дыхание.

— Я сказал, вниз! — его рык прозвучал прямо у моего уха, и это встряхнуло меня, вернуло способность двигаться.

Он понес меня не к двери, а в глубь апартаментов, в гардеробную, а оттуда — в потайную нишу за зеркалом, которая вела в узкую, бетонную лестницу, уходящую вниз. Я не знала о ее существовании. Его логово было полное сюрпризов.

Спуск был быстрым, темным. Он не отпускал меня ни на секунду, его рука, обхватившая мои плечи и прижимающая к себе, была железной. Внизу оказался бункер. Небольшая комната с бронированными стенами, койкой, водой и экранами, на которых мигали камеры наблюдения. Он усадил меня на койку, бросив на меня взгляд — быстрый, сканирующий.

— Цела? — спросил он, и его глаза были прикованы к моему животу.

Я, не в силах вымолвить слово, кивнула.

— Хорошо. Не выходи. Дверь заблокируется с моей стороны.

Он повернулся, чтобы уйти. И тут меня накрыла вторая волна — не страха, а чистого, неконтролируемого ужаса. Не перед теми, кто снаружи. Перед тем, что он уйдет. Что эта железная дверь закроется, и я останусь одна в этой бетонной коробке, не зная, что происходит, не зная, жив ли он.

— Нет! — хриплый крик вырвался из меня. Я вцепилась в его рукав. — Не уходи! Виктор, пожалуйста!

Он замер, обернулся. В его глазах, в этом ледяном озере концентрации, что-то колыхнулось. Что-то живое и болезненное.

— Мне нужно быть там, — сказал он, но уже без прежней беспощадности. — Они прорвались через первый периметр. Это не просто вылазка. Это штурм.

— Значит, здесь безопаснее! Оставайся здесь! С нами! — Я не понимала, что говорю. Говорил инстинкт. Инстинкт стаи, который кричал, что Альфа должен быть рядом, когда детенышу угрожает опасность.

На экранах позади него мелькали тени, вспышки. Где-то совсем близко раздалась короткая, сухая очередь — не наши системы, что-то более легкое, смертоносное. Он взглянул на экраны, потом на меня, на мои пальцы, впившиеся в его рукав так, что побелели костяшки.

Его челюсть напряглась. Внутри него шла война: долг стратега, командира, и что-то другое, новое и хрупкое — долг... здесь.

— Глупость, — прошипел он себе под нос. Но его рука легла поверх моей, сжимавшей его рукав. Не чтобы отодвинуть. Чтобы прижать. — Они знают план. Знают слабые точки. Это работа предателя. Или того, кто