Мимозы для Розы - Екатерина Мордвинцева

Я смотрю на экран. Неизвестный номер.

Сердце пропускает удар. Потом начинает биться чаще, сильнее, больнее.

Я не беру. Я смотрю, как телефон вибрирует на прилавке, и не беру. Через несколько секунд звонок смолкает. Потом приходит уведомление о голосовом сообщении.

Я смотрю на него. Мой палец зависает над кнопкой «прослушать».

Не буду. Я не буду это слушать. Я не хочу слышать его голос. Я не хочу знать, что он скажет. Я не хочу надеяться.

Я выключаю телефон, убираю его в ящик прилавка и сижу в тишине.

В мастерской темнеет. За окном гаснет день. Февральский день, короткий, серый, похожий на все остальные. На улице зажигаются фонари, и их свет падает на пустые витрины, на горшки с цветами, на стул, на котором я сижу, сжавшись в комок.

Мне тридцать два. Я одна. У меня есть мастерская, есть Катя, есть тетя Зина с ее пирожками. Этого достаточно.

Я повторяю это снова и снова, пока не начинаю верить.

Флешбэк приходит неожиданно. Я не зову его, не открываю дверь, но он все равно входит — как вор, как тот самый запах чужих духов, который я учуяла на воротнике Игоря в тот вечер.

Это был четверг. Обычный четверг, ничего особенного. Я вернулась с работы раньше обычного — у меня разболелась голова, и начальник отпустил меня домой. Я зашла в квартиру, сняла пальто, поставила чайник. Игорь должен был прийти поздно — у него были переговоры, он говорил, что задержится.

Я прошла в спальню, чтобы переодеться, и увидела на кровати его рубашку. Белую, свежую, которую он надел утром. Он, видимо, передумал и переоделся во что-то другое. Я взяла рубашку, чтобы повесить в шкаф, и поднесла к лицу — чисто, пахнет кондиционером и чем-то еще. Я поднесла ближе.

Запах. Чужой. Сладкий, приторный, с нотками ванили и жасмина. Женские духи. Не мои.

Я стояла посреди спальни с его рубашкой в руках и не могла дышать. Воздух кончился. Весь воздух в квартире кончился, остался только этот запах — сладкий, приторный, липкий.

Я помню, как опустилась на кровать. Как сидела, глядя в стену, целый час. Как потом, когда Игорь вернулся, спросила спокойным, ровным голосом: «Кто она?». Как он сначала делал вид, что не понимает, потом покраснел, потом начал оправдываться, потом — злиться. «Ты что, следишь за мной? Ты проверяешь мои вещи? Это паранойя, Роза, тебе нужно к врачу».

Я не плакала. Я смотрела на него и не верила, что этот человек — тот самый, с которым я венчалась в церкви, тот самый, который говорил «я люблю тебя» каждое утро, тот самый, с которым я строила планы на будущее. Передо мной стоял чужой человек. Я его не знала.

Он ушел в ту ночь. Сказал, что я неадекватна, что мне нужно успокоиться, что он переночует у мамы. Я не спала всю ночь. Сидела на кухне, смотрела на город из окна и ждала рассвета.

Потом были недели лжи. Он говорил, что это случайность, что она ничего не значит, что он любит только меня. Я хотела верить. Я так хотела верить. Я глотала его оправдания, как таблетки, которые должны обезболить, но боль не проходила.

А потом я нашла его телефон. Он забыл его в ванной, когда пошел в душ. Я не хотела смотреть. Я не искала. Но экран загорелся, и я увидела сообщение: «Люблю тебя, мой сладкий. Когда увидимся?».

Я открыла переписку. И прочитала все. Полгода переписки. Полгода его жизни, о которой я не знала. Полгода, когда он целовал меня на ночь и писал ей: «Скучаю, малышка». Полгода, когда он дарил мне цветы и планировал с ней отпуск на Мальдивах.

Я не помню, как я вышла из квартиры. Я не помню, как села в такси. Я не помню, как купила билет на поезд. Я помню только, как сидела на вокзале с чемоданом и смотрела на табло отправления. И думала: «Куда?».

Я выбрала этот город потому, что здесь есть море. И потому, что здесь меня никто не найдет.

Я открываю глаза. В мастерской темно. За окном уже ночь, фонари горят, на небе ни звезды. Я сижу на стуле, сжавшись, и мои щеки мокрые.

Я плакала. Опять.

Я вытираю лицо рукавом, встаю. Ноги затекли, спина болит. Я закрываю мастерскую, проверяю замки, выхожу на улицу. Воздух холодный, влажный, пахнет талым снегом и морем. Я иду домой, считая шаги. Один, два, три, четыре. Не думать. Пять, шесть, семь, восемь. Не вспоминать.

Дома я принимаю душ, долго стою под горячей водой, смотрю на белую плитку. Потом иду на кухню, наливаю себе чай, сажусь на подоконник. Внизу, на улице, ни души. Только фонари и мокрый асфальт.

Мой телефон лежит на столе. Я не включала его с тех пор, как выключила в мастерской. Я смотрю на него и знаю, что там — голосовое сообщение. От него. Я знаю, потому что больше некому.

Я не слушаю. Я не буду слушать.

Я сижу на подоконнике, пью чай и смотрю на ночной город. Город, который стал моим убежищем. Город, в котором я научилась быть одна.

Мне тридцать два. Сегодня мой день рождения. Мне прислали пионы, и я поставила их в подсобку, потому что боюсь.

Я боюсь цветов. Я боюсь надежды. Я боюсь открыть дверь тому, кто стоит за ней.

Но я знаю, что он там. Я знаю, что он ждет. Я знаю, что рано или поздно мне придется либо открыть, либо навсегда закрыться.

Я не знаю, что выберу.

За окном начинается новый день. Первый день весны по календарю. Но за окном все еще февраль — серый, холодный, бесконечный.

Я закрываю глаза и засыпаю на подоконнике, подложив под голову сложенные руки. И мне снится море. Серое, тяжелое, с белыми барашками на волнах. И я стою на берегу, и ветер дует в лицо, и я не чувствую холода.

Потому что я уже замерзла. Так давно, что перестала чувствовать.

Глава 2

Я всегда был тихим.

В детстве это называли «стеснительным», в юности — «замкнутым», во взрослой жизни — «странным». Я привык. Тишина — это не отсутствие звуков, это способ существования. Кто-то живет громко, занимая собой все пространство, как мой старший брат Игорь. Кто-то — как я — выбирает быть на периферии, наблюдать, слушать, запоминать.

Я запоминаю все. Не потому,