Голые души - Любовь Андреевна Левшинова

Дрейк всхлипнула и отключилась.

Татум

Татум было стыдно: пусть и резиновой, но пулей подстрелили Криса. Наверняка у него трещина в ребрах, а лежит на коленях у него она. Но у Татум не осталось сил. Она позволила себе быть слабой, чувствительной девушкой, упавшей в обморок от нервного перенапряжения.

Перед глазами белый свет сменялся темными клавишами бемоля, ее укачивало на заднем сиденье джипа. Сил не хватало долго держать глаза открытыми, она чуть сильнее сжала пальцами колени Криса. Почему-то знала, что это именно его колени.

Плавая по волнам трезвости и забытья, Дрейк понимала, что так и не научилась быть «правильно злой». Пережила наркотики и токсичную дружбу, но от себя убежать не смогла: была до сих пор зависима от собственных страхов.

Целуя Вертинского взглядом сквозь приоткрытые веки, Татум плакала по закончившимся силам. Не осталось ничего: ни гордости, ни чувства вины, заставляющего жить. От нее больше ничего не зависело – Слава направил на нее пистолет и без пули выстрелил. Старицкий вскрыл застаревший секрет, решение было за Люком. За Никой. И за Вертинским.

От правды уже было некого оберегать. Уродливая ложь растворилась в запахе сырого бетона и окутавшей окружающих истерике.

Это было концом. В нечестной игре длительностью три года, где правила знала только Дрейк, проиграла она сама. И, как пойманный наркоман, была тошнотворно счастлива.

Потому что все наконец закончилось. Ее либо простят, либо повесят. Потому что себя она не простит никогда.

Тат всхлипнула. И снова погрузилась в темноту.

Дрейк

В полубреду, опираясь на плечо Вертинского – это было именно его плечо, – Татум поднялась по лестнице в его квартиру. В сознании отложились три черных джипа, из которых за ними вышли остальные: Люк с Никой, Старицкий, Вик, Сеня.

Дрейк пыталась взять себя в руки, выпрямиться и посмотреть на всех холодно, но не могла. Боль, тлеющая в груди последние три года, захлестнула ее с головой.

Больно было везде: сознание кричало, сердце ныло, ноги и руки немели, души она не чувствовала совсем. Лишь окинула собравшихся в квартире пустым взглядом и завалилась в ванную.

Крис зашел за ней.

У Татум всегда было умение строить из себя сильного человека. Не быть им, но притворяться. Только сегодня силы притворяться кончились. Дрейк даже представить себе не могла, что можно перегореть настолько. Что рассказ родителям о наркотиках не был гранью. Что вина за сделанное с Люком не сломала ее окончательно, что расставание с Вертинским не было концом.

Конец для Татум Дрейк наступил сегодня, когда все тропинки правды и лжи сошлись на бетонном полу пустой галереи. Это стало ее голгофой, эшафотом и искуплением. Больше не было тайн, а вместе с тем не стало и Татум Дрейк.

Потому что другого она в себе не видела. Не знала, кем быть без чувства вины и паранойи, никогда не представляла, что будет чувствовать, когда все узнают правду. Теперь знал даже Люк. И Крис. И Ника знала. И они могли от нее отвернуться, Татум сама бы дала им в руки камни, чтобы мучения свои прекратить.

Только они не смотрели на нее с ненавистью, и это приводило ее в замешательство. Растерянность в их глазах отобрала у Дрейк последний реактор топлива, на котором она выживала. Вина и злость.

К себе осталось лишь презрение. Потому что чувствовать она не могла уже ничего.

– Крис… я… – Слезы отчаяния скатились по щекам. – Я так больше не могу, я устала, я больше так не могу. – Татум выглядела грязным пятном на белой плитке ванной, Крис сел напротив.

Она обнимала свои колени и смотрела на него взглядом, в котором он видел отражение всех грехов человечества. Баржа кренилась вбок.

– Во мне света осталось со спичечную головку, и если хоть что-то из этого продолжится… – глотая сопли, заикалась Дрейк. Сил держать лицо и плакать в одиночестве больше не было. Она закончилась. Не тогда, когда ее все бросили. Сейчас. Когда все были рядом. – Я умру от разрыва сердца, серьезно. Я больше так не могу, я устала. Я так чертовски от всего этого устала. Прости меня.

Четыре судорожных вдоха, мольба во взгляде и тотальное принятие.

Крис сидел напротив, смотрел на размазанную по полу девчонку и не знал, что должен сказать. Он многое ожидал от этого вечера, но точно не этого. Маски были сброшены, сейчас даже победа над Славой не подслащивала пилюлю.

– Не я должен тебя прощать.

Она кивнула.

– Знаю.

Дрейк больше всего на свете сейчас хотела вытереть слезы, бросить острую шутку насчет пистолета, как в триллерах, подняться с холодного кафеля, распрямить плечи и выйти из сузившейся до радиуса ее дыхания ванной, но не могла. Не могла больше стараться. И понимала, что придется быть честной.

– Мне страшно, я ничего не понимаю, – выдохнула Дрейк. – Вот такая я на самом деле: побитая жизнью сутулая собака, которая не понимает, как докатилась до этого и что происходит. – Сквозь слезы она устало улыбнулась и развела руками, показывая Крису, с кем он связался. С той, кто заварила кашу, которую сама не может сожрать. – Я уже не выдерживаю.

Вертинский смотрел на девчонку перед собой и боялся к ней прикоснуться. Потому что сейчас не мог дать ей поддержку, силу: у самого их не было.

Ужасное осознание того, что перед ним сидит человек, сделавший это с Люком… больно било по чувству вины. Но он имел право что-то говорить, только если бы этого чувства не было. А оно было.

И появилось не из-за Дрейк.

Он сам предал товарища, когда, вернувшись из армии, не нашел в себе силы простить себя самого. Эгоистично думал о том, как мог оставить друга в тот чудовищный вечер, о том, как ненавидел Славу за то, что тот втянул Люка в пропащее дело. Но не думал о самом Люке. И это грузом давило на плечи.

– Эй? Вы тут?

Дверь приоткрылась, в ней показалась светлая кудрявая голова парня. Дрейк встрепенулась, Вертинский подобрался на месте, Люк быстро закрыл за собой дверь. Оглядел глазом импровизированное собрание, уселся на пол у стены рядом с Татум, так и не сняв свою куртку.

Дрейк обернулась к другу. Всхлипнула, не давая волю слезам. Не хотела давить на жалость. Не хотела, чтобы ее прощали. Но попросить прощения должна была. Не ради себя. Ради него. Он должен знать, как она сожалеет.

– Лу… Лу, прости меня. Я раскаиваюсь, я ужасно виновата перед тобой.

Татум пыталась держать себя в руках, не устраивать театральную истерику, но ее плечи затряслись, голова поникла, она с силой закусила щеку изнутри, чтобы не заскулить раненым зверем. Отдернула руку от Лу, не хотела навязываться.

Парень поправил черную повязку на глазу, вздохнул.

– Эй, успокойся, ты напряжена…

– Напряжена? – Истеричный, горький смешок слетел с ее губ. – Напряжение даже рядом не стояло с тем, что я чувствую. – Дрейк откинула голову назад, крепко приложилась затылком о стену. Зашипела, но рвано улыбнулась: так проще. Когда знаешь, почему больно, – проще жить. – Если