Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

старуха с косой. Это чувство. И очень тревожное «видеоизображение», выражаясь по-вашему. Что-то тёмное и вязкое как будто манит к себе, несмотря на то, что пугает до ужаса… Я пойду. Меня ждёт Мелоди. А то в прошлый раз без неё я потерялась… – Роуз оборвала себя. Она взяла свою сумочку – на этот раз пушистый меховой узелок с висюльками из разных цепочек и кусочков ткани. «Сейвер» с любопытством заметил:

– Какие у вас… занимательные сумочки. То с пёрышками, то вот меховая…

Роуз машинально сжала ремешок в руке, будто боясь, что он сейчас попытается взять у неё сумочку.

– Может быть, я была дизайнером-модельером… Мне всё время хочется что-то мастерить, шить, придумывать. Я иногда чувствую себя маленькой – рисую какие-то фасоны платьев… Ну ладно, я пошла. Никита. До завтра.

– Может, вы попытаетесь продолжить завтра то, что оборвали сегодня…

– Может быть…

17

Она задремала, положив голову ему на колени. И на её сари глубокого сиреневого цвета проявился рисунок – будто бабочки расселись на ней, приняв её за большую фиалку, а ночь, освещённую огнём ритуального кострища, за день.

На холме, где они сидели, – она, поблёскивая благородным опалом на указательном пальце, – казалось, устроены были Адонисовы сады. Пьяные подсолнухи покачивались, обмакнув свои головы в несмываемое вино. Совсем у земли стелились петунии и карликовые астры всех цветов. Чуть вдали возвышались бархатные кафедральные шпили амарантов. Розовая мякоть замечательно вкусного плода гарцинии и опавший, расцветший донельзя пион…

Тубы мои в той фуксии,

И волосы с плеч – фукусы.

Тремоло поёт горящий фюзеляж

Фуги на все лады.

Фуксом прибываю на фронтон,

Птичкой чирикаю «фу-фу…»

китайская декоративная капуста, подёрнутая инеем с розовой голубкой-сердцевиной. Ароматы кустов пачули. Где-то курился – не могли же кого-то бальзамировать! – сандарак. Гардении! Ещё Лепестков Гардении! снегопада лепестков, и тогда завершить можно рождественским венком из омелы… – будто нашёптывало всё вокруг.

– Ты никогда не дарил мне рододендроны! Никогда… Крикливая иволга и плакучая ива, она упала со вспоротым лбом, из которого потекла перебродившим соком индиго цезура и застыла аккуратным цветком иммортели.

Перебинтованная и зашитая, лежала она в Божьей обители. И пришёл прямо-таки гелиотропный негр и, сказав, что медбрат, сдёрнул с неё покрывало, собравшись её омыть. «Почему этот проклятый негр должен был прийти именно сейчас, вот так?! У меня были негры, но не так! Я не хочу иметь отношений с неграми вот так!»

Её повязка на лбу сочилась кровью, и голова её, казалось, треснет прямо по наложенному на раны шву на лбу. И череп её расколется, как гранат, оказавшись без прозрачно-светящейся мякоти.

18

Красивая танцевала теперь в индийском клубе на левом берегу Сены. А Прохлад играл в ресторане «Кан-чипурам». И ночью приходил за Красивой, и её звали из зала: «Матисса, за тобой Прокоп!» Она к его приходу обычно сидела, приглашённая компанией каких-нибудь завсегдатаев, выпивала с ними, смеялась… Он покусывал свой ус: «Головы бы всем отрезал», – глядя исподлобья, гася в себе порывы ревности, зависти. Потом они ехали на такси, часто ещё с двумя музыкантами, что очень не нравилось парижским таксистам. Не любили, чтобы кто-то сидел на переднем сиденье, рядом с шофёром.

– Я с тобой, я всегда с тобой, – шептала она ему ночью. – Я всегда жду тебя…

И действительно, когда она не работала, то ждала его при свете настольной лампы в своих странных очках, читая книгу, сидя на коврике, вытканном слепыми паломниками Бенареса. И он, вбегая бесшумно в комнату, будто пытаясь застать её врасплох, замирал на пороге, очарованный ею. Её покоем в ожидании его… Это был обычный парижский особняк с подворотней, сбоку прилепилась стеклянная сторожка с подъёмным оконцем… И, конечно, тюлевые занавески, чтобы не быть совсем уж как в аквариуме…

Но она ждала от него чего-то большего, чем просто зачарованности ею. «Спящий должен проснуться, – говорила она ему. – Тем более, что опиума здесь нет, гашиш совсем другой, а героин – это тормоз. Нам надо двигаться». Она счастлива была его восторженностью, любованием ею, но ей хотелось вдохновлять и на великие дерзания, подвиги. А он, наверное, трусил перед жизнью, тем более такой непохожей на все предыдущие. В Кишинёве, Москве, Варшаве, в Бенаресе – уже с ней. В Дели всё было привычно его представлению о себе самом – он чувствовал себя удобно. А здесь, в этой европейской метрополии, где каждый, казалось, изрекал цитаты великих мужей Пантеона… Это было не гармонично с ним. Недаром Красивая в шутку, хохоча, называла его «дикарём», «диким». «Ну, если Индия дикая страна, то я принадлежу к дикой цивилизации. Только мне сдаётся, она подревнее будет всех этих ваших финтифлюшек…» И она в ответ, успокаивая, просила его: «Древний мой Прохлад, сыграй мне, спой песенку на своём древнем языке». И Прокоп, становясь серьёзным, напевал хрипловатым голосом, неожиданно иногда беря высокие ноты.

Сердце бьётся быстрее стрекочущего в траве кузнечика.

Четыре камня в часах подстанывают движению стрелок.

На дне души недвижимый мрамор из Тадж-Махала в Агре.

И как будто любовь – сокровище, которое можно растратить.

Так, когда я не вижу лица твоего, Матисса.

Облака налитыми сливами разламываются сочные.

Растекаются кровавыми реками над синевой леса.

Солнце янтарной каплею падает в туч прах.

Замирает, стынет душа перед отлётом.

Это, когда я не вижу лица твоего, Матисса.

Онемевшие кончики пальцев не чувствуют боли,

Когда кисть руки причесать огонь стремится.

Осока их режет тонкими струнами, будто

Неподвластного инструмента, ускользающего от постижения.

Всё это, когда я не вижу лица твоего, Матисса.

Она грустно улыбалась, сидя на коврике, при свете лампы, рядом с которой странно тикал большой будильник и лежала миниатюрная копия огромного храма в Агре из белого мрамора.

Она понимала, что этот город не даёт его мужественности проявиться. Что здесь он избрал всё те же окружение и обстановку, близкую его духу, не требующую усилий над собой. Что вроде они здесь, чтобы поменять жизнь, но живут всё той же, и его любимым занятием остаётся всё то же – играть на ситаре, глядя на Красивую, заниматься любовью, гулять с нею, слушать, как она читает ему, восхищаясь её лицом, курить гашиш и снова заниматься с нею любовью, до изнеможения поглощая её глазами…

Ей удалось продать несколько репортажей, и она заключила договор с «Фигаро