Не воротишься - Надежда Вадимовна Ларионова

– Что было моим – твое. Что было ее – тебе достанется.

Лешка не верит своим ушам. Пальцы его разжимаются, и коса с грохотом падает наземь.

Баба Шура оборачивается на него, глаза ее горят, горят тем же пламенем, что у Кособочки, и Лешка давится криком. Он падает на траву и пятится, но баба Шура не успевает наброситься на него. Кособочка вытягивает щупальце, выдергивает Аринку из ее рук и отбрасывает. Аринка глухо ударяется о ступени. Лешка видит, как темный ручеек бежит из ее проломленной головы. Баба Шура бросается к крыльцу, кричит что-то нечленораздельное, но Кособочка налетает сзади. Щупальца обвиваются вокруг тела старухи, но баба Шура срывает их и сама вцепляется в Кособочку. Они ревут и извиваются, черный клубок с дергающимися во все стороны конечностями. Лешка улучает момент и наконец добирается до Аринкиного тела. Белая футболка окрасилась в красный. На лице – ни кровинки. И пульса нет.

Баба Шура выкидывает руку-лапу и хватает брошенную Лешкой косу. Она толкает Кособочку в грудь, и та отшатывается, отвратительно извиваясь всем своим искореженным телом. Баба Шура замахивается и рассекает косой воздух. Кособочка отступает. Вскидывает щупальца. Коса блестит снова, и Кособочка ревет страшным воем – отрубленное щупальце падает перед бабой Шурой. Она поднимает косу, и коса сверкает в свете взошедшей луны. Лезвие бьет Кособочку в бок, и Лешке кажется, что вздрагивает сама темнота. Тени сосен обступают Кособочку, уходящую глубже и глубже в лес, пока тьма не поглощает ее целиком. Лешка слышит, как в лесу что-то тяжело падает и как торжествующе выдыхает баба Шура. Она стоит посреди площадки, сияя лезвием. Но коса выскальзывает из ее рук. Она опускается на землю. Серебряные волосы распустились и укрыли ее плечи, будто белый оренбургский платок. Она снова кажется Лешке просто старухой. Запавшие глаза смотрят устало. Она закрывает их и откидывается на спину. Лешка осторожно отпускает Аринкинку руку. И подходит к бабе Шуре.

Она лежит неподвижно. Веки сомкнуты. Рот перекошен гримасой боли. Лешке хочется закричать на нее: что, что ты сделала с Аринкой, что ты сделала, чертова старуха? Но вдруг понимает – грудь ее не поднимается. Лешка трогает ее лицо – холодное, как у бетонной статуи.

И тогда он отворачивается. Подходит к раскинувшей тонкие руки Аринке. Поднимает ее и несет через площадку в лес.

* * *

Лешка стоит на переезде. Над лагерем полыхает красное зарево. Это горит чертова хата. Это горят трупы его друзей.

Июль 2005

Козочка

Аню он прихватывать не планировал. Это его слово, «прихватывать».

– Сама виновата, сама-а, – говорил он, гнусаво растягивая «а» на конце.

Не надо было Ане полоть грядки попой кверху, напялив сарафанчик, огненный, как знамя почти развалившегося Союза. Не сарафанчик – красный флаг, мельтешащий за низким соседским забором.

– Я думал, две – достаточно. У бабушки моей две козочки были. Черненькая и беленькая. – И он щурился и шлепал Лялю по тощему, будто предплечье, бедру.

Ляля вздрагивала и сжимала зубы, так что желваки становились видны. Белая-белая и прозрачная совсем Ляля. А из другого угла – злые черные глаза. Поджатые губы. Сухая и жилистая, будто индийский мальчик с плакатов о мировом голоде. Турана.

* * *

В тот вечер, двадцать первого июля, душный, предгрозовой летний вечер, когда взрослые набились, будто кильки, в маленькую дачную кухню, Аня вышла за водой. Одна. Разморенная жарой и прополкой, бряцая новым эмалированным ведром. Колодец у них был общий на два дома. А если быть точным, то это Анины родители стали претендовать на колодец соседа, чтобы на колонку не бегать.

Колодец стоял в самом конце заросшего крапивой и лебедой участка. И Аня проворно отперла хлипкую калитку и зашагала по тропинке среди сорняков. Тут и там торчали доски с клыками ржавых гвоздей, мотки рабицы, рыжие, толстые, словно стволы упавших металлических елей, обломки какой-то рухляди – велосипедный руль с красным звонком, грабли без черенка.

Соседский дом казался Ане почти заброшкой, такой неприбранный и дикий по сравнению с их дачей. Крапивные заросли доходили до окон первого этажа. И вместо стекол между облезлыми рамами была набита желтая стекловата и какое-то тряпье.

Диковатым был и сам сосед, цыган. Никто не знал, как его зовут на самом деле. Но из-за шрама через все лицо, белого, безобразного, от которого хотелось скорей отвести глаза, все называли его просто – Копыто. Слухи вокруг Копыта ходили разные. Взрослые отмахивались и говорили, что просто лошадь в детстве лягнула. А вот ребята говорили другое. Будто бы он дрался, да не с кем-нибудь, а с самой, как ее, Кособочкой? Дрался и вроде как пришиб ее даже, ну это если верить россказням всяких шамкающих дедов и дворовых компашек, которые только и ждут, как бы надуть городских, подсунуть недозрелых слив, от которых живот взрывается, или отправить купаться на мель, а самим занять лучшие мостки.

Аня в эту чушь не верила, конечно. Папа заказывал «Науку и жизнь» и читал ей перед сном вместо сказок. Мама штудировала «Справочник фельдшера» за завтраком – всегда полезно знать про глистов и перевязки, когда уехал в деревню до сентября. Какая Кособочка, поселковое чудище, гроза заброшенных дач? Аня прыскала и надеялась, что по соседству обитают не только деревенские дурачки, но и хоть кто-то нормальный, как сказал бы ее папа – представитель прогрессивного человечества.

С одним Аня не могла спорить – улыбаться соседу было той еще мукой. Копыто сторонился людей, особенно таких, как Анины родители, – дачников, с телевизорами и блестящими машинами, которые раскатали все поселковые обочины. Зато к Ане с первого дня проявлял пугающее внимание – то помогал крутить тугой ворот колодца, а то и кивком показывал, что рад будет донести ведро с водой до их калитки. Цокал приветственно, как видел Аню на крыльце. Цокал и щурил почти скрытые за кустистыми бровями глаза.

Аня почти дошла до колодца, когда почувствовала, как лопнул ремешок на сандалии. Аня сдернула ее и, бросив ведро, стала прыгать назад, к калитке. Тут за ее спиной и возник Копыто.

– Тпр-р-р, – прорычал он низко, – уже домой? А как же водицы набрать?

И Аня поняла, что впервые слышит его голос.

* * *

Ане снились мыши. Облезлые, наползающие друг на друга, царапающие друг другу бока, они сжимались вокруг Ани кольцом, пищащим и завывающим, почему-то напомнившим кольца из бетона, из которых складывают на стройках колодцы, в которые дунешь, и они отзываются: «У-у-у». Была