Встреча на Эльбе - Лев Романович Шейнин

Когда наш запас английских слов истощился, мы заметили на каске американского солдата надпись «Крочак». Мы спросили, что она означает?

– Крочак – моя фамилия.

– Простите, но ведь это украинская фамилия. Разве вы украинец?

– А вже ж… Мэнэ зовуть Хведько, а хвамилия Кровчак…

Взрыв хохота прервал нашу беседу.

После гортанной английской речи смешно было слушать американца, говорящего по-украински, да еще на таком диалекте, который можно встретить только в глухих селах Прикарпатья.

Он рассказал нам, что его отец родился в Тернополе и еще до империалистической войны эмигрировал в Америку. Отец делал все, чтобы семья не забыла «ридну мову». Дома запрещалось говорить по-английски. Живя в Нью-Йорке, мать до сих пор готовит на обед борщ, галушки, вареники, пампушки с чесноком.

От него мы узнали, что для встречи нашего ансамбля из всех расположенных поблизости американских частей созваны солдаты славянского происхождения. Они должны выполнять роль переводчиков.

К нашему приезду зал огромного сарая, переоборудованного под театр, был переполнен, еще больше военных толпилось снаружи. Они встретили нас радушными возгласами и рассматривали каждого с нескрываемым любопытством.

Ансамбль позвали на сцену, когда прибыл генералитет.

Концерт начался исполнением гимнов. До своего выхода на сцену мы сквозь дырочку в кулисе смотрели в зал, наблюдая, как полторы тысячи зрителей, ритмично ворочая челюстями, жуют резинку. Когда певец брал высокую ноту или танцор делал сложный трюк, движущиеся челюсти словно по команде замирали.

После каждой песни и пляски раздавались непривычный для нас оглушительный свист, крик и громоподобные аплодисменты. Большинство номеров приходилось бисировать. Мы вдвоем приготовили специально для этой встречи интермедию на английском языке, которая тоже прошла с большим успехом.

Наконец, объявляется американская песня. Дирижер долго ждет абсолютной тишины. Подойдя к группе басов, он шепотом говорит:

– Не забудьте про легато во второй строчке третьего куплета.

Потом напоминает тромбонистам:

– Мягче берите первую ноту второй вольты.

Но вот взмахнули руки дирижера, и оркестр начал бодрое вступление.

Наэлектризованный ожиданием зал разрядился легким шумом. Зрители стали покачивать головами в такт музыке.

Острым семиголосым аккордом вступили хористы, но не успели они спеть и двух тактов, как весь зал хриплыми простуженными голосами подхватил песню…

Дирижер окаменел. Он перестал дирижировать, а песня продолжалась. Весь зал, включая генералов, громко отбивал в ладоши ритм и орал что есть духу:

Ни с кем не смеешь ты сидеть в саду

Под яблоней на пруду.

Пока я не приду.

Пока я не приду. Ха-ха!

Объединенный хор русских артистов и американских слушателей, пренебрегая всеми намеченными дирижером нюансами, на двух языках ревел с такой мощью, что, казалось, стены рухнут и потолок подымется вверх, чтобы выпустить в небо этот взрыв ликующих голосов.

Хористов и оркестрантов разобрал неудержимый смех. Трубачи и тромбонисты непослушными от смеха губами брали фальшивые ноты. Баянисты кусали губы, стараясь задушить в себе смех, но их выдавали слезы, градом катившиеся по щекам. Хор, не переставая петь, тоже «рыдал».

Когда песня кончилась, самый старший из генералов подбежал к сцене и попросил повторить, а дирижера он просил повернуться лицом к залу и дирижировать всеми – так песня прозвучит еще лучше.

Просьбу пришлось удовлетворить.

После концерта тот же генерал благодарил нас за доставленное удовольствие и пригласил на банкет.

Это был не совсем обычный банкет. Дело в том, что командиры частей армии, в которой мы находились, не смогли договориться между собой, кому принимать русских, и каждая часть самостоятельно приготовила праздничный ужин. Теперь, чтобы никого не обидеть, мы должны были разбиться на группы по три-четыре человека и поехать в разные части.

На улице нас ждала целая колонна виллисов. Нашим сопровождающим и переводчиком оказался американский солдат, поляк по национальности. Он представился и заверил нас в сердечной «пшиязни», с чувством которой все американские солдаты относятся к своим русским союзникам.

Когда машины тронулись, к нам на ходу вскочил какой-то солдат.

После небольшой перебранки поляк остановил машину и попросил его выйти. Тот не согласился. Тогда огромного роста шофер вытолкнул его из машины. К концу инцидента к виллису подоспел офицер и строго распорядился посадить неизвестного в машину.

– Это шпик! – прошептал нам поляк и громко выругался.

Всю дорогу наш сопровождающий нервничал. Он успокоился только тогда, когда мы прибыли на место.

Перед входом в столовую нас встретил румяный повар в белоснежном колпаке. Он преподнес нам по букетику цветов и эффектно распахнул дверь в зал.

Как только мы сели за торжественно сервированный стол, хозяева погасили электрический свет и зажгли свечи. Поляк объяснил, что это делается, чтобы создать атмосферу, располагающую к доброжелательной встрече. Когда настало время произнести тост, поляк громко сказал:

– Тихо! Я буду говорить тост!

Попросив нас подняться, поляк показал пальцем на медаль «За оборону Сталинграда» и провозгласил:

– Все американцы, англичане и французы каждого русского с такой медалью должны носить на руках!

Грохнули дружные солдатские аплодисменты, раздались крики одобрения и громовое «виват!».

Обычную после первой рюмки тишину нарушил сидевший против нас шпик. Наливаясь кровью, он громко кашлял и отплевывался. Оказывается, кто-то подлил в его бокал уксус.

Этим «кем-то», как выяснилось позже, был шофер, привезший нас сюда. Он издевался над шпиком весь вечер. Во время второго тоста, когда все встали, он незаметно убрал стул шпика, и тот, садясь, грохнулся на пол. Позже шофер, взяв свечу со стола, долго поджигал висевшую на спинке стула пилотку шпика.

В нашем оркестре на трубе играл Николай Рудой, или по паспорту Миколай Рудый (по-украински – рыжий). Правда, он именовал себя Нико Рудоль, а на фамилию Рудой или Рудый не откликался. Джазовую музыку он любил фанатически. В самый разгар банкета Рудой признался, что взял с собой трубу, чтобы сыграть на ней заокеанским ценителям джаза. Идея такого выступления была принята всеми с восторгом. Среди присутствовавших оказался солдат, отлично игравший на рояле.

Тимошенко и поляк, представляя что-то вроде парного конферанса, объявили, что Нико Рудоль (только так он просил объявить себя!) сыграет на трубе импровизацию на тему популярной в то время песни из американского фильма «Серенада Солнечной долины».

Рояль и труба начали знакомую мелодию песни. Потом пианист, как бы подзадоривая трубача, ускорил темп и сыграл вариацию, недалеко ушедшую от основной темы.

Настала очередь трубы. Нико, заметно волнуясь, прижал мундштук к губам. Неожиданно громким глиссандо он перешел на октаву выше и начал свою импровизацию. Его