Капитан Вишневский - Евгений Иоников

211]. Барсуковский устроился на жительство к одному из своих довоенных знакомых Берестеневичу Станиславу (Быховская, 20). Там же хранилась и его радиостанция, по которой он выходил на связь с Москвой [15, Л. 123].

27 июля 1942 года для этих групп в район Минска был выброшен с парашютом курьер Бортник («Пуля»).

Бортник Николай Максимович родился в 1901 году недалеко от Минска, в деревне Закружка. Его семья (жена и две дочери), а также отец с матерью проживали в этой деревне, сам Бортник с началом войны был на фронте. В июне 1942 года его привлекли к разведработе и, как и других героев нашего рассказа, зачислили слушателем Высшей Спецшколы КА.

Он должен был передать для руководителей групп деньги, продукты питания и батареи для радиостанций. Кроме того, Бортник имел письменное указание командования для «Смелого» и «Вареса» по улучшению их работы.

Бортник явился к Вишневскому через две недели после приземления и сообщил, что радиопитание и продукты упали в болото и испортились; деньги и шифровку из Центра он передал Вишневскому [5, Л. 2, Л. 4].

Неудачу с курьером подтвердил и Барсуковский: в своей радиограмме от 1 сентября 1942 года он сообщал, что груз, сброшенный с Бортником, упал в болото и просил выслать новые батареи, оружие и медикаменты [5, Л. 7].

Впоследствии Вишневский усмотрел умысел в его поведении. В одной из последних своих радиограмм он сообщал в Центр: «…меня обманул Бортник. Подтвердят 110 человек, что он, сволочь, присвоил вещи [5, Л. 6]…»

В Минске Бортник первое время проживал вместе с Вишневским у Марии Лисовской, а через месяц переселился к Ляховскому Павлу Романовичу по Старовиленской улице, дом №26, кв. 3, где и проживал вплоть до ухода в партизанский отряд [9, Л. 211].

У современных исследователей сложилось особое отношение к взаимоотношениям разведгруппы Вишневского с минским подпольем. Как отмечал Константин Доморад, в мае 1942 года подпольный горком через радиостанцию Вишневского пытался установить связь с партийным белорусским руководством, но то, в лице Пантелеймона Пономаренко, не пошло на этот контакт. По мнению историка, связь группы Вишневского с горкомом, который в ЦК КП (б) Б и в партизанских штабах у Пономаренко сочли подставным, инспирированным немецкими спецслужбами, и послужила позднее основанием для расстрела разведчиков в бригаде «Штурмовая».

Павел Ляховский, у которого длительное время проживал Николай Бортник и с которым тот, несомненно, беседовал, лишь частично подтверждает эту версию. Ляховский полагал, что миссия Николая Бортника в тылу врага не ограничивалась ролью курьера для групп Вишневского и Барсуковского. В изданных после войны воспоминаниях он утверждает, что Бортник был послан в Минск секретарем ЦК КП (б) Б Петром Калининым (с сентября 1942 года – начальник БШПД) со специальной миссией: для уточнения сведений о деятельности Минского городского подпольного комитета, о существовании которого информировал Москву Вишневский. «Как далеко распространяется влияние подпольной организации? Кто ею руководит – товарищи, которых мы оставили в тылу, или новые, неизвестные нам люди? Наконец, чем занимается подполье: активная помощь фронту, сколачивание боевых сил или просто пропагандистская работа?» [11, с. 32 – 33] – так сформулировал Ляховский задание, полученное Бортником от Калинина.

Из сказанного видно, что Москва не так однозначно отрицательно, как это показывает Доморад, отнеслась к сообщению Вишневского о деятельности в Минске подпольного Комитета. Как полагает Валерий Надтачаев, Вишневский действительно радировал в Москву об установлении контактов с Минским горкомом и партизанским отрядом №208 под командованием Владимира Ничипоровича. Из Центра, однако, последовало категорическое запрещение на самовольную работу с какими бы то ни было нелегальными организациями в Минске [12]. На этом участие Вишневского в диалоге минского подполья с белорусским партийным руководством, похоже, и закончилось.

Здесь нужно принимать во внимание тот очевидный факт, что запрет на контакты с подпольем Вишневскому поступил не от ЦК КП (б) Б, а от ГРУ. Отождествлять интересы военного (СССР) и партийного (БССР) руководства в этом отношении было бы неправильным. Генштаб лишь в незначительной степени интересовало наличие подпольной организации в Минске. У ЦК КП (б) Б, напротив, в этом отношении имелся немалый интерес. Не обладая достоверной информацией о происходящем в городе, Белорусский ЦК, похоже, не мог определиться с оценкой возникшего «ниоткуда» партийоного городского комитета. Первые сведения о деятельности подпольного горкома там получили еще до поступления шифровок от Вишневского. (Его в этом отношении, надо полагать, опередил резидент 4-го Управления НКВД в Минске капитан Гвоздев, еще в марте 1942 года сообщавший о наличии в оккупированном Минске двух подпольных организаций – подпольного партийного Комитета и Военного Совета партизанского движения [16, с. 11 -13]).

Как утверждал позднее секретарь ЦК КП (б) Б военной поры Николай Авхимович, ЦК КП (б) Б не оставил без внимания подобного рода сведения. В своих послевоенных воспоминаниях он подтверждает «миссию» упомянутого выше Гапеева, отправленного из ЦК в составе группы С. К. Вишневского для проверки поступающей из Минска информации. Но, несмотря на неоднократные попытки, разыскать подпольный горком не удалось ни Гапееву, ни Вишневскому. Как утверждал Авхимович, Вишневский сумел связаться только с некоторыми отдельными подпольщиками, о чем и сообщил в августе 1942 года по рации в ЦК [17, с. 63].

Гапеев, после того, как как Вишневский по сути бросил его под Самохваловичами, некоторое время проскитался в одиночестве неподалеку от места высадки, а затем попал в партизанскую бригаду Никитина, где едва не был расстрелян по подозрению в шпионаже, но постепенно вошел в доверие и даже временно исполнял обязанности командира взвода. В апреле и мае 1942 г. он несколько раз побывал в Минске, но упоминал в своих отчетах лишь о второстепенных деталях этих посещений – сообщал, в частности, что вход в город в этот период был свободным, документов у него ни разу не проверили, на улицах города производился подрыв разрушенных и сожженных каменных зданий, а щебенка вывозилась за пределы Минска.

Выйти на связь с Минским подпольным обкомом (Василий Козлов) и Минским горкомом ему, похоже, так и не удалось. Позднее партизаны отправили его обратно за линию фронта [27, Л. 49].

О начавшихся в сентябре 1942 года массовых арестах среди минских подпольщиков Вишневский сообщал в Центр радиограммами от 19 и 23 октября, и, приходится отметить, его радиограммы отнюдь не способствовали формированию там объективной картины происходящего в Минске. Осенний провал подполья многие его участники связывали с очередным предательством, одним из подозреваемых неожиданно стал секретарь подпольного горкома Иван Ковалев («Невский»). О его «предательстве» в октябре 1942 года «знали» все – на уровне слухов. Вишневский поспешил донести эту не проверенную информацию до Москвы: «…восемь человек Минского горкома арестованы. Предал член горкома под кличкой „Невский“. Идут большие аресты…»; «… Невский предал горком. Идут аресты», – сообщал он в Центр [5, Л. 4]. Еще раз повторим, что процитированные шифровки датированы 19 и 23 октября 1942 года. Главное разведывательное управление Генерального штаба Красной Армии 20 и 27 октября 1942 г. переслало в ЦК КП (б) Б выписки из этих донесений Вишневского [18, Л. 3]. В эти дни Ивана Ковалева пытали в минском СД, более-менее весомые доводы о начале его сотрудничества с немецкими спецслужбами появятся у сторонников этой версии лишь к концу декабря – началу января 1942 года.

Сентябрьские аресты коснулись и группы Вишневского, но они были лишь косвенно связаны с общегородскими событиями. В конце месяца был задержан завербованный незадолго до описываемых событий довоенный сотрудник минского НКВД Александр Кореньков. Он был связан с группой через Валентина Павловича. Из предосторожности Павлович после его ареста перестал ночевать дома, а позже, и вовсе ушел от родителей и две недели скрывался на нелегальном положении, ночуя по разным адресам (в том числе и у Лисецкой). Позже Павлович просил Вишневского отпустить его из города. Как сообщал Николай Денскевич, Вишневский запрашивал по этому поводу разрешение Центра и, с его слов, Москва дала согласие на выход Павловича в партизанский отряд. Так он оказался в отряде «Боевой», в котором занял должность начальника хозяйства [10, Л. 218].

3 октября был был арестован Даниил Максимов. Трудно судить, было ли это связано с арестом Коренькова. В этот день из их квартиры Мельников должен был выходить на связь с Москвой, но жена Максимова успела подать знак опасности (передвинула горшок с цветами на подоконнике) и они с Вишневским прошли мимо проваленной квартиры.

В ночь с 5 на 6 октября 1942 года группе на парашютах