Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

«Ну ты это брось, уныние наводить, ты ж сам мне говорил, что боец Красной армии должен верить только в победу! И сам эту победу приближать! А если ты унывать станешь, то ближе она не станет, верно?»

«Верно-верно, – он улыбнулся уже более открыто, – ты все правильно запомнила, боец Бондарь! Слушай… – он замялся, тушуясь, – ты это… пиши мне, ладно?»

«Писать?» – я тоже растерялась.

«Ну… если не сложно. Сюда, в госпиталь. Вот, – он протянул мне клочок бумаги с адресом, – я и раньше хотел тебя попросить, да все… сам встать не могу пока, а ты не приходила. Думал, ты уж уехала».

«Я… нет, – в голове неожиданно мелькнул образ Анджея, но уже какой-то размытый, туманный. Мелькнул и сгинул в белесое небытие.

«Так это… как я могла уехать не повидавшись? Ты ж меня как-никак спас!»

«Ты меня тоже, – быстро отозвался он, – так что… коли напишешь, буду рад очень. А коли удастся мне не безногим из госпиталя выписаться – найду тебя, там и поговорим, что к чему».

Вокруг нас стало тише – стонущий парень неожиданно умолк.

«Слушай, че-т… – заметил Василий, – толкни-ка там того солдата – живой он?»

Я встала, обошла дрыхнущего узбека и подошла к соседней койке.

Парнишка лежал на боку, скрутившись узлом, прижимая руки к раненому животу. Глаза его были закрыты. На вид – так мальчишка совсем, лет семнадцать. Бледный, будто бумажный лист, резкие скулы, впалые щеки. На лице не боль, а… почти улыбка.

Умер.

Мне даже присаживаться рядом не нужно было, я по этой улыбке поняла – умер. Он оттого и заулыбался, что перед самой смертью почувствовал, как боль закончилась.

Господи…

Я все-таки присела на его кровать, приложила пальцы к шее – нащупать пульс. Кожа была еще теплой. Но пульса никакого не было.

Я вскочила, пошарила глазами, увидела медсестру:

«Тут это… тут надо… Может, еще можно что-нибудь?»

Я думала, что говорю громко, но на самом деле получился почти шепот.

«Николаев? – спросила пожилая полноватая медсестра, видя, рядом с какой койкой я стою. – Тяжелая операция. Коли б выжил – было б чудо».

Она устало, тяжело вздохнула и пошла дальше.

А я постояла, потопталась… и вернулась к Василию.

«Помер солдат», – я снова присела на краешек его койки.

«Да я уж понял», – он растерянно кивнул.

Выходит – никто и не знает, что делать с этой случившейся чужой смертью. Близкой. Далекой.

«Ну, ладно, пора мне идти, – мы продолжили разговор, будто ничего и не случилось, – бывай, ротный».

«Аня… – он легко взял меня за руку, – ты пиши мне, пожалуйста. Просто хоть пару слов, пиши, чтоб я знал, что живая ты. А я как стану в строй, так… найду тебя. Обещаю».

«Ладно, буду, – я спрятала глаза, сунула бумажку с адресом в нагрудный карман, – выздоравливай давай».

И пошла не оборачиваясь к выходу, думая не о ротном, а о молоденьком темноволосом Николаеве, которого я никогда не знала. И никогда не узнаю.

Война перекособочивает человека, перекраивает его на странный, звериный лад. Жизнь перестает что-то значить, смерть перестает что-то значить. Песчинка, пыль… р-р-р-раз – и нет тебя. Выживали только за счет любви. Больше не из чего и не из-за чего было. Каждый раз перед сном, закрывая глаза, я видела лицо дочки… Мамы, сестер и деда. Все думала, пыталась представить – как им живется? Есть ли еда? Тепло ли зимой? Как они там ютятся?

Варька осенью писала (мама-то писать не умела), что немцы до них добрались, они успели схорониться в лесу, но дом сожгли, Бурашку, корову нашу, увели, кур забрали, в общем, ничего не осталось, кроме куцей баньки, которую каким-то чудом пощадило пламя. Теперь они все обретались у деда, в лесном доме, до которого никто добраться не мог. Спаси и сохрани наши болота! Тесновато им было – вшестером-то в дедовом домике. Но тут уж что – выбирать не из чего. Еще сестрица писала, что дед с мужиками обещались по весне начать новый дом отстраивать, а зиму придется всем вместе куковать.

Люська подрастала, становясь смышленой веселой девчонкой. Ей-то война была нипочем, другого она и не знала.

Скучала я тогда по ней – не передать как, все думала – вот вернусь, а она уж меня и забыла совсем. Но только эта тоска меня тогда и держала.

Что ж… вот так мы с Василием тогда и разлетелись. И встретились только в самом конце войны, за неделю до победы. В Варшаве.

И я действительно писала ему исправно, хоть и редко получала ответы – мы же все время куда-то двигались, поэтому письма часто пропадали, терялись. Все об этом знали.

Помню, стою я с миской в очереди за кашей. Поварихой у нас была худющая длинная девица – Дунька, кажись, даже неграмотная, но готовила хорошо. Людей много, каждый со своей миской и ложкой. А Дунька огромным половником зачерпывает и плюхает увесистую порцию перловки с тушенкой.

Мы тогда с моей новой напарницей Алией только с «охоты» вернулись – почитай, сутки провалялись на траве, в кустах, голодные как черти. Стоим, на запах облизываемся. А тут в очередь человек за семь перед нами пристраивается еще парочка ребят.

Те, кто впереди нас, помялись-помялись, да молчат.

Я вышла из очереди, подошла к тем парням:

«Товарищи солдаты, – говорю, – куда это годится? Али вам не видно, где хвост очереди заканчивается? Что это вперед лезете?»

И сзади-сбоку слышу знакомый голос:

«Погребнюк, Ходько! А н-ну-ка м-м-марш отседова!»

Я обернулась и…:

«Ротный!» Стою, улыбаюсь до ушей!

Он на меня уставился:

«Аня!.. Господи… я ж тебя… уже почти три месяца ищу! А ты… вот где!»

Солдаты, которых он гонял, потупились.

Он мельком на них глянул:

«В конец очереди – марш!» – и снова на меня смотрит. Я чувствую, что вот-вот готов раскинуть руки и обнять меня, да не смеет.

«А я гляжу, ты дедом-то не стал, вон – ходишь!» – оглядываю его с головы до ног.

«Не стал, – он чуть покрутился, пританцовывая, – это все потому, что ты писала. Я ж каждое письмо твое получал. А ты?»

Я призадумалась:

«Может, не каждое, с почтой-то, знаешь, как… Ты сам-то откуда? Как?»

Я вдруг застеснялась – увидела, как на нас глазеют все.

Меня напарница моя, таджичка Алия, локоточком поддела тихонько, мол, давай-ка в очереди продвигайся. Сама на Василия косится, улыбается.

Он красивый, подтянутый, выбрит гладенько, с