Обнимаю, папа. 20 отцовских писем для поддержки, силы и вдохновения - Сергей Владимирович Парфенов

Расписав старшее поколение, я перешел к младшему: есть у меня родные дети, которые уже превосходят меня во многом и, даст Бог, будут дальше преуспевать во всех восьми сферах жизни.

Есть девять крестных детей, о которых я забочусь и которых намерен опекать всю жизнь.

Я скрупулезно выписывал имена и фамилии всех родных мне людей, чтобы не было больше недосказанностей. Многое в семьях остается в тени: непрожитые обиды, забытые имена, непризнанные отцы, секреты ради «мира во всем мире». Но тень – это не покой. Это ржавчина на душе рода, которая со временем становится все больше.

Я вернул свое полное имя в 42 года. И понял: если бы кто-то в моем роду раньше решил говорить только правду, если бы кто-то завел родовую книгу, где честно записано, кто есть кто, кто кого любил, кто кого предал, кто кого усыновил, кто кого отпустил – мне не пришлось бы искать себя в архивах, как будто я пропавший.

Поэтому, дорогие мои дети, усвойте, вы – те, кто может проявить честность. Вы можете все изменить. Мой вам совет: заведите родовую книгу. Да, в 20 лет это может быть мало интересно, в 30 вы начнете понимать ценность таких свидетельств, а в 40 или 50 окончательно осознаете, насколько это важно было сделать.

Запишите туда всех: кто дал вам жизнь, кто ее спас, кто предал, кто принял, кто был рядом, кто отвернулся. Запишите имена, даты, истории, чтобы вашим детям и внукам не пришлось узнавать свое настоящее имя в ЗАГСе.

Мы не можем исправить прошлое. Зато в наших силах сделать так, чтобы наше будущее не строилось на лжи. Мы можем исцелить наш род правдой и честностью.

С любовью, ваш, случайно обнаруживший в правде несметное богатство, отец.

Письмо «Один шаг до мечты»

посвящается моему сыну Юрию

Тишина. Наконец-то. Все разошлись по своим углам квартиры, а я остался у себя – на маленьком кухонном диванчике. Стоило мне убедиться, что никто не зайдет, как я забрался на облезлый деревянный подоконник и прилип лбом к холодному окну. Там, за этим стеклянным барьером, загорались первые звезды.

Юрий Гагарин уже рассказал всему миру, что Земля наша издалека прекрасна и выглядит как голубой шарик, затерянный среди светил. Тогда я – да ладно я! – любой советский мальчишка, мечтал стать космонавтом и однажды оказаться среди этих мерцающих за окном огоньков. Что тогда будет! Я буду из иллюминатора вглядываться в крохотную Землю и с наигранной сентиментальностью произносить: «Вот моя деревня, вот мой дом родной». Или нет! Пройдусь по поверхности Луны. Подошва моих ботинок будет оставлять следы в мягкой пыли, а вокруг… Вокруг будет царить бесконечная тишина!

«Поехали!» – повторю я шепотом слова своего героя и начну полет. Звезды ждут меня! И где-то там, в глубинах космоса, буду парить в своем красно-оранжевом скафандре. Если, конечно, влезу в него…

Пока что я не могу влезть никуда: ни в спортивную форму, ни на канат в спортзале школы. На уроках физкультуры частенько слышу насмешки за спиной. Физрук, глядя, как я пыхчу на турнике, при всех отмечает: «Даже сестра твоя 20 раз подтягивается!» – а девчонки хихикают: «Какой ты космонавт? Тебя ни один космический корабль не поднимет». Мои щеки горят, а ладони предательски потеют. Из-за этого не то что подтягиваться, даже висеть на турнике невозможно.

Подтрунивания от девочек задевали больше всего. Особенно от Марины. Она нравилась мне уже несколько лет, и я хотел на 8 марта сделать ей подарок. Чтобы накопить на него, я отказывался от мороженого, не тратил сдачу с хлеба и откладывал каждую копеечку. Когда нужная сумма была собрана, я купил цветы, духи «Красная Москва» и, пышущий гордостью и волнением, вручил презент Марине. В ответ она рассмеялась на весь класс! Девчонки переглядывались, громко хохотали, а я мечтал поскорее исчезнуть. Со злости я швырнул флакончик духов в стену, тот звонко разбился и разбросал осколки по полу. Запах восточных цветов еще долго парил в школьных коридорах.

Одноклассники были правы: отправить такого пончика в космос будет затруднительно. Даже будучи школьником, я прекрасно понимал: чем больше цифры на весах, тем дальше мои звездные цели. А потому я начал всеми силами приближать мечту. И нет, я не медитировал, как сейчас модно, не приклеивал свое фото на плакат с рисунками Солнечной системы. Из визуализации у меня были разве что грезы, которые в миг развеивались сквозняком на холодном подоконнике, стоило подумать о том, как они далеки.

Я просто заводил будильник на шесть утра, доставал спортивный костюм и выбегал на стадион родной школы. Как сейчас помню: за окном серое небо, уныние накатывает от одного такого пейзажа, я стою у порога, натягиваю старые кроссовки, которые уже начали разваливаться, а из кухни звучит мамин голос. Мягко, но настойчиво она негодует:

– Сереж, ну что ты опять? На улице дождь льет! Простудишься ведь. Лучше бы выспался нормально перед школой!

Эх, мама, если бы ты знала, что именно навязчивая мысль «А может, остаться в кровати?» просыпается со мной каждое утро! Она прижимает меня к матрасу, баюкает, лелеет, уговаривает. Но только отражение в зеркале на стене заставляет меня перевести положение тела в вертикальное. Там все стабильно: лицо все такое же круглое, пресс по-прежнему работает под прикрытием, и я, как всегда, решаю, что обязательно дам себе поблажку! Просто не сегодня.

– Я быстро, мам, – бросаю через плечо и хлопаю дверью.

На улице мокро, промозгло, гадко. Все собаки по домам. Я бегу по кривой траектории, стараясь не угодить в лужу. Дождь ко мне немилостив: он хлещет по лицу, стекает с тонкой шапки, с бровей, с носа. Лень орет прямо в ухо: «Беги к ларьку! Спрячься под козырек! Пережди. Потом добежишь». Но я уже знаю этот мерзкий голосок и перебиваю его: «Еще 100 метров. Еще 50».

Дождя я уже не боюсь. После зимы, когда ледяной ветер залетает за шиворот, снег забивается в ботинки, а мороз выкручивает дыхание, любой дождик кажется грибным. Я после него обязательно вырасту – стану выше папы, выше мамы, достану до потолка. Нет, до Луны! Каждый раз, чувствуя, что силы на исходе, я представлял себя в космосе. Там не будет ни града, ни усталости, ни боли в боку – только тишина и невесомость.

Со временем я стал усложнять свой бег