Кроличья нора - Дмитрий Ромов

за столом, где только что сидела Жанна. Положил руки перед собой и молча уставился на меня. Без эмоций, без злобы и без радости. Просто смотрел, и от его взгляда шёл холод. Не холод, а настоящий мороз. Всё вокруг него начало покрываться инеем.

— Ты уже знаешь, кто это… — неуверенно кивнул Нюткин, словно боялся произнести имя.

— Угу, — кивнул я.

Передо мной сидел Гагарин Иван Сергеевич. Зам зама губернатора и отец высокомерного шкафа, которого я уработал в школе.

4. Закон один для всех

Молчание длилось долго. Буквально, пока всё вокруг не покрылось инеем и выдыхаемый воздух не начал замерзать в виде замысловатых завитушек пара. И, честно говоря, после такой длинной и драматической паузы уже было даже и неловко как-то начинать разговор. Было впечатление, что все ждали, когда же начнёт говорить противоположная сторона.

Я глянул на часы. Времени до конца уроков было ещё достаточно, так что можно было не торопиться.

Первым не выдержал Нюткин. Он тревожно покрутил головой и откашлялся, прочищая горло.

— Кхе-кхе.

Я с интересом посмотрел на него и кивнул:

— Давид Михайлович, могу я воспринимать ваше появление здесь, как согласие на то, чтобы представлять мои интересы?

— Э-э-э… — протянул он и, не зная, что сказать, вытаращился и молча уставился на меня.

Я пожал плечами.

— Нет, если не имеете возможности, я не буду в обиде. К тому же у меня есть ощущение, что здесь может возникнуть конфликт интересов. Кажется, вы в данном случае находитесь на стороне обвинения.

Я хмыкнул. Загадка ведь с самого начала не была такой уж неразрешимой, а сейчас всё окончательно вставало на свои места. Собственно говоря, адвокат в этом деле действительно не был вещью необходимой. Для него, честно говоря, вообще не было места.

— А ты что это у нас такой бесстрашный? — заговорил вдруг Гагарин, и я с удивлением уставился на него.

Голос у Сергея Ивановича оказался густым, низким, бархатным, плотным. Это был красивый баритон с редкой глубиной, и шёл он не из горла, а из груди. Левитан, один в один.

— Чего замолчал?

В голосе этом имелась какая-то недобрая магия, его хотелось слушать ещё и ещё.

— Язык внезапно проглотил?

— Нет, не проглотил, — качнул я головой.

— Это временно, — ответил Гагарин и кивнул Нюткину.

— Я бы хотел немного прояснить ситуацию, — сразу же продолжил тот. — Думаю, в общих чертах ты уже понял, что твой довольно гадкий поступок не останется без внимания и без соответствующего наказания.

— Несерьёзно, Давид Михайлович, вы же спец, профи, вам же должно быть ясно, что мы запросим повторное освидетельствование, пригласим Тер-Антоняна, преподавателей, свидетелей произошедшего. И что за обвинение? Покушение на убийство? Даже обсуждать серьёзно не имеет смысла. Это ж курам на смех.

— Я и сам в шоке, Сергей, — с сокрушённым видом согласился Нюткин. — Переходный возраст всегда полон сюрпризов. И вот да, подвёл ты меня. Я тебя рекомендовал Иван Сергеичу с хорошей стороны, как положительного и правильного молодого человека, а ты вон что учудил. Родного сына чуть не угробил. У Иван Сергеича даже приступ сердечный был.

— Это неважно, — пророкотал Гагарин. — Дело не во мне и не в отцовских чувствах. Мы подобным же образом поступили бы и в случае, если бы дело касалось совершенно постороннего человека. Закон один для всех!

— Абсолютно! — с жаром и нескрываемым подобострастием воскликнул Нюткин. — Это чистая правда. Как и то, что настаивать на попытке предумышленного мы не станем, да Сергей Иванович?

Гагарин чуть прикрыл глаза и едва заметно кивнул.

— Думаю, мы поговорим с товарищами из следкома и удовлетворимся сто одиннадцатой статьёй. А это, если ты не знал, «Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью». От двух до восьми. А если докажем особую жестокость, то можно и до пятнадцати лет добраться. Представляешь, пятнадцать? Это ведь почти столько, сколько тебе сейчас за вычетом совершенно раннего детства, о котором у тебя даже и воспоминаний не осталось.

— Планы у вас грандиозные, — нахмурился я. — А казалось бы, просто дал муд… мужику в пятак. Всего делов-то.

Гагарин вообще никак не отреагировал на мои слова. Он молча и бесстрастно продолжал меня разглядывать, как подопытного кролика.

— Ничем не спровоцированное нападение, беспощадное, дикое и изощрённое, — продолжал накидывать Нюткин. — Новый ученик пришёл первый день в школу ещё и конфликтами не успел обрасти, и тут здравствуйте, пожалуйста. Жестокое и подлое нападение. Понимаешь, о чём я говорю?

— Не полностью, — покачал я головой.

— Ну, хотя бы так, — развёл он руками. — А я, между прочим, возлагал на тебя очень большие и серьёзные надежды. Рассчитывал на твою сознательность и осознанную же гражданскую позицию. Дело хотел предложить. Серьёзное, важное… Да… Подвёл… Подвёл ты меня, Серёжа. Очень сильно подвёл.

— А восемь лет не подождёт дело, на которое вы намекаете? В принципе, мы можем договориться так, что я отсижу спокойно, а уж потом займусь вашим вопросом. Как вам такой вариант?

— Мне, — высокомерно и с той же ноткой брезгливости, что и его борзый сынок, ответил Гагарин, — нравится. Только мы, разумеется, не восемь лет, а все пятнадцать тебе устроим. Доказательства у нас имеются, справки, свидетели, всё в лучшем виде. Улавливаешь идею?

— Ну-у-у… — пожал я плечами. — Не могли бы вы пояснить, пожалуйста?

Мышь под ложечкой шевельнулась и тоскливо пискнула…

— Да идея несложная, — подхватил Нюткин мысль Гагарина. — Ты уж напрягись хоть немного. Я понимаю, тебе сподручнее кулаками махать, но надо же иногда и головой думать.

Я хмыкнул и не ответил. Он улыбнулся, как бы намекая, что не будь я таким дурачком, и не долбани я этого верзилу, использовать меня в своих целях им было бы гораздо труднее. А так… ловкость рук и никакого мошенства.

Минут пятнадцать Нюткин занимался тем, что сгущал краски и нагнетал мрак и холод. Он повествовал о жутком тюремном быте и различных ужасах. Много времени посвятил тому, что малолеткам на взрослой зоне приходится несладко. А я, по его мнению должен был оказаться именно на взрослой, ибо, пока будет тянуться суд и всё такое, мне стукнет восемнадцать.

В общем, он хорошо постарался и нагнал жути. От души нагнал.

— Давид Михайлович, хватит, уже страшно, —