Землеедка - Долорес Рейес

Долорес Рейес

Землеедка

Dolores Reyes

Cometierra

Благодарим Сергея Верескова, открывшего для нас эту книгу.

Copyright © Dolores Reyes, 2019

© Editorial Sigilo, 2019

c/o Indent Literary Agency

www.indentagency.com

© Анна Беркова, перевод на русский язык, 2025

© Briona Baker

© Издание на русском языке Livebook Publishing LTD, 2026

Землеедка рассказывает:

«Я растянулась на земле с закрытыми глазами. Уже давно я знала, что из этого мрака рождаются образы. Мне хотелось увидеть их и забыть обо всем остальном, даже о том, что болит живот. Сначала была пустота, потом вспыхнул огонек – я смотрела на него так пристально, что он превратился в пару блестящих черных глаз. И мало-помалу, словно сотканное ночью, передо мной проявилось лицо Марии, ее плечи и волосы, выплывшие из сгустившейся тьмы – самой глубокой, какую мне доводилось видеть».

Подобные вымышленные события могли бы происходить в любом бедном районе на окраинах аргентинской столицы – таких отличных от самого города, пусть и отстоящих от него всего на пару километров. В одной из хлипких нищих лачуг, построенных на голой земле, живут вдвоем Землеедка и ее брат Вальтер.

Когда Землеедка была маленькой, она как-то раз наелась земли; после этого во сне она увидела, как ее папа кулаками насмерть забил маму. Но это было лишь первым из череды многих ее видений. Полученный при рождении дар накладывает особые обязательства по отношению к окружающим, а дар Землеедки сделал ее жизнь вдвойне трудной, потому что она живет в таком районе, где повсеместно процветают насилие, безнаказанность и несправедливость, главными жертвами которых, как правило, становятся женщины. Землеедке предстоит искать свой собственный путь – в стремлении добиться правды, в обретении любви, в заботе о брате.

* * *

Посвящается памяти Мелины Ромеро и Арасели Рамос.

Жертвам женоубийства и тем, кому повезло остаться в живых.

Ты тот, кто приберег лишь добрые слова для мертвых.

Леопольдо Мария Панеро

На что способно тело, еще никто не определил.

Бенедикт Спиноза

– Покойники не разгуливают среди живых. Ты должна наконец понять.

– Все равно. Мама здесь, у меня дома, в земле.

– Угомонись уже! Все ждут только тебя.

Если меня не слушают, я начинаю есть землю.

Раньше я ее ела для себя, от злости, наперекор, потому что я им мешала, им было за меня стыдно. Твердили, что земля, дескать, грязная, и у меня раздует живот, как у жабы.

– Вставай сейчас же! И хоть немного умойся.

А потом я начала есть землю ради других – тех, кто хочет говорить. Тех, кто ушел.

– Для чего, по-твоему, нужно кладбище? Чтобы хоронить людей. Одевайся!

– А мне плевать на людей! Мама только моя. Мама останется здесь.

– Выглядишь как пугало. Хоть бы причесалась…

Я обвела взглядом комнату: мама все собиралась облицевать стены кирпичом. Высоко наверху – серая железная крыша. Пол, моя кровать и тот угол, где она укладывалась спать, когда старик буянил.

«Теперь там никогда никого не будет», – думаю я и закрываю голову подушкой. Мама причесывала меня, стригла мне волосы.

– Ждешь, пока мы тебя волоком потащим? Не придуривайся! Постыдилась бы капризничать в такой-то день.

Я рывком сажусь на кровати, длинные волосы закрыли мне лицо, разметались по майке, закрыв ее до самых трусиков. Я нагибаюсь. Ищу кеды, вчерашние штаны – хотя вряд ли они прилично выглядят. И стараюсь сдержать слезы, так, чтобы осталась одна лишь ярость, от которой все тело сводит судорогой.

Чтобы попасть в ванную, мне нужно выйти из комнаты. Пройти сквозь толпу людей, заполонивших мой дом: соседи роятся, как мошки, курят и мелют всякий вздор.

Вальтер наверняка взбунтовался. Его-то никто не теребит.

Мы с мамой больше не будем вместе.

Натягиваю штаны, заправляю в них футболку. Застегиваю пуговицу, поднимаю язычок молнии, глядя в упор на тетку. Может, она хоть на секунду прекратит меня доставать.

Если я согласилась встать, выйти из комнаты и тащиться следом за лесом рук, несущих тело на куске ткани, то лишь потому, что мне все осточертело. Хочу, чтобы они наконец убрались из моего дома.

Вальтер отказался пойти.

Вижу, как в полной тишине мама падает в яму, вырытую в той части кладбища, где находятся могилы бедняков. Ни надгробных плит, ни бронзовых статуй. Среди зарослей тростника – дыра в сухой земле, которая поглощает тело. Земля, разверстая, как рана. И я – пытаюсь задержать маму, цепляюсь руками, напрягаю все мышцы, но я такая маленькая, что могила даже в ширину больше моего роста. И мама все равно падает.

Мои усилия – такие слабые – ничего не меняют.

Земля наваливается на нее со всех сторон, как удары старика, а я лежу, прижавшись к земле, как всегда, рядом с этим телом, которое сейчас у меня отняли.

Слышны голоса, люди молятся.

Зачем? Ведь в конце концов останется одна лишь земля.

Мы с мамой больше не будем вместе.

Она уже внизу. Ее закапывают. Прижавшись ухом к земле, я смотрю. Я все еще могу дышать. А раньше мне казалось, что не смогу, что ребра проткнут мне легкие.

В моих кошмарах навсегда останется звук этого места, смрадный осадок горя и боли.

Даже само солнце ранит мне кожу и будто истекает моею же кровью. А глаза будто залили кислотой – они саднят от усилий сдержать слезы.

Желтый – цвет отбросов и лихорадки, или серый – серое железо, нездоровый оттенок боли. Кажется, только боль никогда не умирает и не кончается.

Они бросят тебя там, мама, даже если я буду протестовать. Даже если мои руки попытаются помешать, ты все равно останешься там.

Я мало что могу: могу только есть землю с этого места, и пусть она не станет мне врагом – незнакомая земля с кладбища, где мы с мамой никогда прежде не бывали.

Мама останется здесь, а я унесу в себе частичку этой земли, чтобы в темноте смотреть сны.

Закрываю глаза, опираюсь руками о землю, которая только что укрыла тебя, мама, и для меня наступает ночь. Хватаю горсть, сжимаю кулаки и подношу ко рту. Поглотившая тебя земля пропитана темной силой и на вкус – как старая древесина. Она мне нравится, она раскроется передо мной, она позволит мне видеть.

Светает? Нет, это солнце обжигает мне глаза и кожу. Земля словно впрыскивает в меня яд.

Люди говорят:

– Вставай, Землеедка, вставай сейчас же. Отпусти ее,