"Расследования Екатерины Петровской и Ко". Компиляция. Книги 1-30 - Татьяна Юрьевна Степанова

осмыслил то, о чем она ему так упорно и так горячо толковала. И тогда Катя со страхом спохватывалась: как же она допустила, как же позволила, чтобы те двое ушли одни. Как она вообще допустила, что последнюю черту в этом деле должен будет подвести именно Клим Катюшин. Человек, у которого, как ей казалось, все мысли и намерения написаны на лице и который еще слишком молод, чтобы быть кому-то судьей.

Несколько раз она пыталась встать из-за столика и бежать в опорный пункт, чтобы предотвратить самое худшее, что могло произойти между теми двоими. И наверное, ее тревоги и страхи легко можно было прочесть по ее лицу, потому что каждый раз, когда она хотела встать, Кравченко грубовато и властно ее удерживал:

— Оставь, не трепыхайся ты, детка. Дыши глубже Ты ж сама этого добивалась. Ну? А что ж теперь так дрейфить?

Дрейфить… Катя повторяла про себя это Вадькино словечко. Дрейфить значит трусить, дрейфовать — плыть по течению.

— Пойдем, золотко, а то что-то ты совсем скисла. — Где-то около одиннадцати Кравченко решительно поднялся из-за стола.

— Куда? — спросила Катя, с тайной надеждой глядя на них, — вот сейчас они сами скажут: идем, проверим, не убили ли те двое друг друга.

— Прогуляемся перед сном, — Кравченко, кажется, перепил пива. — Луна, блин, взошла… Не хочешь глянуть при лунном дивном свете…

— На море? Нет, спасибо, — быстро ответила Катя.

— На этот поганый пруд. — Кравченко крепко взял ее за руку, вытаскивая из-за стола. Он всегда добивался чего хотел.

А на пруду было так же тихо, как и на соседнем кладбище. Со стороны моря волной накатывала темнота. Луна, как матовый шар, неподвижно висела над головой. А ее отраженный, дрожащий двойник таинственно мерцал из черной воды, как прожектор, каким-то чудом оказавшийся на илистом дне. На другом берегу, в церкви, возвышающейся темной кирпичной громадой, как обычно, дверь была гостеприимно распахнута. Из дверного квадрата лился желтый электрический свет. И слышалась музыка. Видимо, припозднившийся Линк снова забавлялся на хорах со своей электропианолой. Играл незнакомые Кате незатейливые протестантские псалмы.

Флигель, примыкавший к церкви, тоже был освещен. Одно из окон его, выходившее на пруд, было открыто, и слабый ветерок колыхал легкие белые занавески, похожие в темноте на флаги побежденных.

Кате показалось, что на их фоне мелькнула чья-то тень. Силуэт приблизился к окну. Вроде бы женский.

Кто-то стоял в комнате у окна и, быть может, смотрел на луну и на темную неподвижную гладь воды, если, конечно, через шелковую ткань занавесок что-то было видно.

— Искупаться не тянет? — шепотом осведомился вдруг Кравченко.

— Нет, — испуганно ответила Катя, — ты что?

Кравченко подошел к самой воде. Снял кроссовки, закатал джинсы до колен и шагнул в топкий ил. Катя следила за ним — у нее вдруг перехватило дыхание.

Кравченко шел по воде. Вот уже и джинсы намокли, а он, словно не замечая, заходил все глубже. Вода дошла ему до бедер, потом до пояса.

— Вернись, — шепотом попросила Катя, — пожалуйста. Пойдем отсюда.

Кравченко развернулся в воде. Он стоял в самом центре серебристого лунного круга, мерцавшего со дна.

— Выходи, я прошу тебя, выходи из воды!

— Почему? — тихо откликнулся он. — Ну почему, скажи?

— Потому что!.

— Тут никого нет. — Он поднял руки, словно сдавался. — Никого, смотри!

Он с силой ударил по воде руками, разбивая мерцающий дрожащий круг. Всплеск, фонтан брызг — словно крупная хищная рыба ударила хвостом.

Рыба? Пловец?

Из окна флигеля послышался придушенный женский вскрик. Окно со звоном захлопнулось, прищемив занавеску. Щелкнул шпингалет. В желтом дверном проеме церкви возникла долговязая нескладная фигура.

— Wer ist hier [47]? — загремел над прудом голос Линка.

Кравченко шумно, как кит, нырнул, снова с удвоенной силой и азартом ударив по воде руками и грудью. Катя видела, как на том берегу Линк застыл на месте, цепляясь за дверной косяк, так и не отважившись спуститься к воде.

В темноте послышался шорох — мокрый Кравченко в камышах выбирался на берег. У Кати не было слов! От страха или от душившего ее смеха — она так и не поняла.

Через много-много дней она вспомнила эту ночь и этот пруд. И Драгоценного В.А. — мокрого как мышь и торжествующего. Они умчались оттуда, как воры.

Бежали всю дорогу, чтобы Кравченко не замерз и не схватил воспаление легких. В гостинице взлетели вихрем по лестнице, едва не сорвали дверь с петель и в изнеможении рухнули на кровать (покрывало потом пришлось сушить в ванной). И вот именно тогда у Кати впервые появилось ощущение, что черта под всей этой историей ПОЧТИ подведена. Ах, если бы она только знала, сколько еще событий скрывается за этим коротеньким словечком!

А наутро, в половине восьмого, разбуженная солнечными ласковыми лучами, Катя, бодрая и отдохнувшая, спрыгнула с постели, нацепила первое, что попалось, — футболку Кравченко, подняла жалюзи и распахнула окно.

— Доброе утречко, — послышался снизу дребезжащий старческий голос. — Новость-то слыхали, нет?

В поселке-то говорят — взяли вроде вчера насильника-то, душегуба-то этого. Чтоб его, паразита, пополам поезд переехал! Вроде участковый наш постарался, молодец парень, давно пора. Милиции снова в поселке — тьма-тьмущая. Вот какие дела-то, красавица, на белом свете творятся, а ты спишь!

Во дворе, под самым Катиным окном, стоял Баркасов. Забыв про свою метлу, он настороженно, с любопытством смотрел на улицу, качая головой и тяжко вздыхая.

Глава 30

ПОЧТА

Следовало отыскать Катюшина. И немедленно. Однако улизнуть по-тихому из гостиницы не удалось.

Внизу Катя наткнулась на Юлию.

— Без завтрака? Куда? Не пущу, нет и нет. — Юлия шутливо расставляла руки. — Эти два гаврика улимонили спозаранку, а теперь и ты еще. На хоть кофе выпей с бутербродами. Все уже на столе. К участковому торопишься за новостями?

Катя кивнула: врать и отнекиваться было глупо.

— Что-то не нравится мне это, — сказала Юлия, сразу помрачнев. — Очень даже не нравится. Я, конечно, двумя руками за то, чтобы этот кошмар закончился. Но чтобы закончился вот так — нет уж, дудки. Я за справедливость.

— Но Дергачева пока что никто ни в чем не обвиняет. — Кате было неловко. Врать все же приходилось.

— Ну да, держи карман! Мне вон Илюшка мой поведал, как его Клим в гараже долбал. При тебе, кстати, это было, да, — Юлия скользнула по Кате взглядом. — Зря вы с ним так. Несправедливо. Я своего Илью знаю.

Он, конечно, не подарок, и закидоны у него разные, и характер не сахар, и на сторону он, паршивец, иногда гуляет. Но