Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

– Угу, – молвил он.

Холод, который возник у него в груди, растаял, сейчас Игорь чувствовал себя уверенно, спокойно, он был сильнее Пыхтина и ощущал это. Лицо у Афганца потяжелело еще больше, в глазах появилась металлическая пелена, тоскливая донельзя, он с шипеньем втянул в себя воздух, словно бы ему нечем было придавить злость, колом сидевшую внутри.

– Не пойму, чей ты, наш или не наш, – усталым шепотом проговорил он.

– Наш, а чей же еще? – спокойно произнес Игорь.

– Не верю, – сказал Пыхтин.

– Это твое личное дело, можешь верить, можешь не верить… Как хочешь. Но держать себя на мушке не позволю, это знай на всякий случай.

– Как же ты это сделаешь? Не позволишь как? – Пыхтин усмехнулся. – Дяде Боре Ельцину пожалуешься? Дурак ты. Сейчас вот отниму у тебя пистолет, на дело с деревянным сучком пойдешь.

Игорь качнул головой, проговорил медленно, внятно:

– Беседа наша носит скучный характер.

– Извини, быть веселым клоуном – не в моем характере.

– Не в моем – тоже. – Игорь поднялся, засунул пистолет за ремень. С хрустом потянулся, зевнул и вышел из комнаты. Пыхтин остался сидеть в ней один.

«Сторожи, сторожи телефон, – спокойно и зло подумал Игорь, – может, чего и высторожишь».

Глава двадцать третья

Головков приехал на работу рано – земля еще была печальна и темна, в оголенных макушках тополей посвистывал шустрый горный ветер, пропитанный запахом снега и белых адыгейских вершин, птицы угрюмо молчали, – даже воробьев, и тех не было слышно.

Ощущение того, что земля стала чужой, мертвой, вызывало внутри невнятную боль, еще что-то, очень сложное, и Головков, недовольный собою, стремительно прошел мимо вскинувшегося дежурного к себе в кабинет. Чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди, опустился в кресло.

«Стар стал, что ли, – подумал он раздраженно, – или что-то происходит в природе… Неужто она решила двуногих извести под корень, а? – Головков помассировал себе затылок, потом тщательно растер виски. – И есть ведь за что».

На отдельном столике, за рядком телефонов у него стояла «ровента», похожая на электрический чайник, а если точнее – пластмассовая бадейка для быстрого нагрева воды. «Ровентой» Головков почти не пользовался, если ему нужен был чай, он нажимал на кнопку и вызывал Жанну, но сейчас секретарши не было, на работе она появится часа через два, не раньше, поэтому подполковник поддел пальцем широкую пятку включения. Нагревательный змеевик в бадейке стоял мощный, свет в кабинете дрогнул и потускнел, послышался уютный шум, словно бы где-то рядом проворные истопники взялись за работу, вода, налитая внутрь бадейки, зашевелилась.

Через полминуты черная пятка выключателя с резким щелканьем скакнула вниз – «ровента» отключилась. Головков заварил кофе, с наслаждением затянулся вкусным духом.

Серенькое скромное утро за окном постепенно преображалось, наливалось красками, делалось звонким, ожили птицы, на ветку перед окном уселись три пышногрудых, крупных, как снегири, воробья и, переговариваясь между собой, стали через стекло разглядывать Головкова.

Головков подмигнул воробьям грустно и со вздохом извлек из стола несколько снимков. На них были изображены Ленька Коркин и его мать – живые, не мертвые.

«Кто? – мучительно сморщившись, спросил он себя. – Кто вас убил? И за что? В отделе милиции, у него в кабинете, Леньку видели два человека – Григоров и Веретешкин… Но это еще ни о чем не говорит. Видеть Леньку, входящим в здание, могли кто угодно… Вот только кто угодно не знает, зачем Ленька приходил сюда? Более того, Ленька не пришел, а приехал на машине, подполковник посылал за ним Федотыча. Значит, все-таки Григоров и Веретешкин, именно они засекли Леньку, разглядывающего фотоснимки Пыхтина.

Подполковник вновь крепко, с силой вдавливаясь пальцами в кожу, так, что под ними потрескивали волосы, растер пальцами затылок, вздохнул тяжело: неужели Леньку все-таки предали свои? Только кто? Веретешкин? Григоров? В это верить не хотелось.

Но факты – вещь неотбиваемая, упрямая. В милиции ныне, даже в центральном аппарате, в Москве, появилась собственная безопасность, которая проводит самостоятельные разборки. Немало есть таких, кто носит офицерские погоны, днем разрабатывает планы борьбы с новоявленными мафиози, а вечером за хорошие деньги посвящает в эти планы самих мафиози.

В Липецке, он знал, начальника отдела по борьбе с огранизованной преступностью, такого же, как и он, подполковника, упекли за решетку: работал господин и на «наших» и на «ваших»… Беда эта, выходит, не обошла и Краснодар и подопечных подполковника Головкова – среди тех, кого он знает, тоже есть подонки. Если бы их не было, мальчишка с прядью седых волос в голове, возможно, и не погиб бы.

Головков поспешно отхлебнул кофе из чашки, поперхнулся – несколько капель горячего напитка попали в горло. Прокашлявшись, покосился в окно: там на дереве судачили уже не три воробья, а добрых полтора десятка.

«Так кто же? Григоров или Веретешкин? И один и другой обладают качествами как положительными, так и отрицательными, – в равной, между прочим, степени. Но ни первого, ни второго терять не хотелось бы. И вообще не верится, что кто-то из моих людей причастен к гибели Леньки. – Подполковник вздохнул, вздох был тяжелым. – Григоров – человек очень общительный, любит приударить за всякой понравившейся ему юбкой, непостоянен, женщин бросает так же легко, как и обретает их, в работе бывает въедлив, умеет докапываться до истины, но делать обощения не умеет – не хватает масштабности, выше кочки, на которой находится, прыгать пока не научился. Шуня еще молод и бог даст – научится, станет специалистом, которого с руками и ногами оторвут не только здесь, в Краснодаре, но и в Москве.

Веретешкин – более скрытый, умный, осторожный, опытный, – опыта у него, пожалуй, побольше, чем у самого подполковника, битый – недавно был ранен. Помимо милицейского образования имеет образование гражданское. Если снимет с себя погоны – не пропадет. В работе, как и Шуня, въедлив, любит выискивать мелочи, которые невооруженным глазом не видны…

Так кто же, Григоров или Веретешкин? Или кто-то еще?»

Он перелистал снимки, поморгал подслеповато, расстроенно, будто старик, положил их справа от себя. Достал из стола сообщение, присланное с Урала. В сообщении ничего не было, кроме фамилий и адресов, куда ученики этого мясника Гузя были выписаны после отсидки.

Фамилию Бобылева подполковник обвел красным карандашом.

К сообщению был приколот листок бумаги с данными о Бобылеве: кто он и что он на нынешний день, чем дышит, где работает, как часто наведывается в отделение милиции…

– И где же работает