Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

– Не слишком ли много водки, подруга? – спросил Федорчук.

– Нормально. Водка меня сегодня совсем не берет.

Она залпом выпила, переместила невидящий взгляд на закуску, но ничего брать не стала, вновь, как и прежде, притиснула к ноздрям ладошку, затянулась запахом.

– Давай, Юра… Действуй, – тихо скомандовал Бобылеву кавказец, сделал несколько шагов назад, оттягиваясь к костру.

Бобылев пружинисто сжался, ухватил саперную лопатку за черенок и, распрямляясь, помогая себе этим сильным длинным движением, рубанул Лизку лопаткой по затылку.

Та подбито вскрикнула, но смятый пьяный вскрик ее прозвучал негромко, выбросила перед собой руки и лицом повалилась вперед, на землю, словно бы специально целя в камни. На землю она упала уже мертвой: Бобылев убил ее с одного удара.

– Крови вытечет много, – спокойно протянул Шотоев, – не люблю, когда много крови.

– Крови не будет совсем, – сказал Бобылев, – мы кровь зальем водкой и подожжем. Водка «На троих» горит, как керосин, – кровь вся выгорит.

– Тоже верно, – согласился Шотоев, – только зачем на это тратить хорошую водку? Можно обойтись дешевым бензином. – Он подошел к Лизке, ногой перевернул тело.

Острый каменный зубец всадился Лизке в лицо, проткнул насквозь щеку и теперь торчал, как страшный кривой клык.

– Тьфу! – брезгливо отплюнулся Шотоев, засунул руку в карман Лизкиной куртки, достал оттуда деньги, – это ей теперь ни к чему.

Повел головой в сторону Федорчука. Тот молча ухватил Лизку за ноги, поволок по земле, оставляя длинный липкий след.

– Погоди! – выкрикнул ему Бобылев. Подскочив к Лизке, он ухватил ее за запястья, приподнял, скомандовал: – Переворачиваем! – Вдвоем они перевернули Лизку лицом вниз, оттащили тело к трем оголенным печальным березкам, выросшим на краю каменной расщелины, и сбросили в темный провал. Тело с шумом уползло вниз, пролезло сквозь узкую горловину колодца, ударилось о выступ, удар выбил у мертвой Лизки вскрик – видать, он застрял у нее, еще живой, в горле и только сейчас вылетел, – и Лизка понеслась дальше.

– Все, – объявил Бобылев, отряхнул руки в расщелину. – Иди достань в канистру с бензином, – приказал он Федорчуку, – огрехи надо заделать обязательно.

Федорчук, мучнисто белея лицом, – он плохо переносил вид крови, – метнулся к машине, рывком вздернул крышку багажника, загремел какими-то железками. Шотоев подошел к расщелине, заглянул, ничего не увидел, пожал плечами, словно увидел некую загадку природы, и спросил у Бобылева:

– Как думаешь, щель эта глубокая?

– Глубокая. Метров пятьдесят точно будет.

Кавказец достал из кармана пачку сигарет – золотой «уинстон», ловким щелчком выколотил одну, подцепил зубами. Прикурив, обдал Бобылева душистым прозрачным дымом.

– Сколько ни живу на белом свете, а все не перестаю удивляться одной штуке: только что был жив человек, суетился, дышал, пил водку, переваривал еду, ругался, плакал, пел, и вдруг хоп! – мертвый. Всего полутора секунд хватает, чтобы отправить его из одного мира в другой… И уже лежит неподвижный, сопливый, синюшный. Что-то таинственное есть в этом.

– Может быть. – Бобылев сплюнул в каменный проран и, недовольно покосившись на громыхающего в багажнике железками Федорчука, прокричал: – Чего ты там телишься?

– Дык, – просипел тот сдавленно, – канистру никак не могу освободить.

По сдавленности голоса Бобылев понял, что сейчас этого мюрида будет выворачивать наизнанку, снова сплюнул в щель.

– Ну разве с таким дятлом можно работать?

– Других дятлов у нас с тобою нет, – спокойно проговорил Шотоев, окутался вкусным дымом, – пока поработаем с этими, а там видно будет.

Федорчук наконец выдернул из багажника канистру, трусцой принесся к ним:

– Чего делать-то?

Шотоев внимательно поглядел на Федорчука, улыбнулся восхищенно:

– Ведь только что говорили… Разве непонятно? – в голосе его появились железные нотки. – Пятна крови залить бензином и сжечь. Чтобы ни следов не осталось, ни духа – нич-чего. Ясно?

– Угу, – пробормотал Федорчук и такой же согнувшейся трусцой, держа канистру обеими руками, метнулся к костру.

– Как бы он нас тут не сжег, – обеспокоенно проговорил Шотоев. – Этой канистры как раз хватит, чтобы нас тут оставить. С этой бабенкой.

Федорчук плеснул немного жидкости на пятна крови, оставленные на траве, затем щедро облил большое кровяное пятно, растекшееся у костра – там Бобылев рубанул Лизку саперной лопаткой…

– Хватит! – выкрикнул Шотоев. – Поезжай в город! Здесь я все сам доделаю. – Тронул Бобылева рукой за плечо: – Ты прав, тебе тоже надо ехать. Не то он вместо той бухгалтерши жену мэра города Краснодара привезет… Или торговку бубликами с Сенного базара, вместе с лотком.

Федорчук выкрикнул покорно «Угу», закрутил пробку у канистры, но Шотоев и в это дело вмешался:

– Ёмкость мне оставь!

На плоском размазанном лице Федорчука возникла неуверенная улыбка, он поставил канистру на камень и неожиданно коротко поклонился.

Когда машина ушла, Шотоев вновь всмотрелся в проран, в мрачную пустую глубь его, где лежала Лизка, что-то темное проскользило по его лицу, губы дернулись в странной гримасе.

Из-за облаков опять проклюнулся слабый солнечный луч, пробежался по земле, остановился на большом кровяном пятне, – кровь походила на краску, лезла в глаза, и Шотоев, стараясь побыстрее убрать ее, сунул руку в карман за зажигалкой.

Ему показалось, что кровь Лизкину сейчас видит не только он, видит кто-то еще, некий свидетель, который потом выступит против него… Он дважды щелкнул зажигалкой, но поджечь не поджег – побоялся: а вдруг бензин пыхнет, опалит лицо? Схватил со скатерти кусок газеты, в который была завернута колбаса, поднес зажигалку, затем резво заполыхавшую синеватым пламенем газету бросил в пятно. Опасаясь огня, отпрыгнул в сторону сразу метра на три.

Федорчук основательно сдобрил землю бензином, пламя полыхнуло гулко, с коротким глухим хлопком, поднялось в высь и тут же, разом ослабев, опустилось. Шотоев выругался матом, присел на корточки и зачарованно всмотрелся в огонь. Все-таки в огне есть что-то сатанинское, завораживающее, переворачивающее душу. Шотоев знал людей, способных смотреть в огонь часами.

Может быть, огонь очищает душу и с нее слетает, осыпается вся грязь, короста высыхает, трескается, как это вообще происходит в природе, в результате человек, обновленный огнем, чувствует себя учше, – может такое быть?

Бензин прогорел быстро, Лизкина кровь пошла пузырями, трава выгорела до корней, подвижные огоньки, попрыгав в разные стороны, двинулись было по сухим стеблям дальше, но Шотоев передавил их ногами. Подхватив канистру, он прошелся по кровяному следу, плеская на пятна бензин, – горючее он, в отличие от Федорчука, тратил экономно, лил по чуть-чуть, почти каплями, потом подпалил большой клок бумаги и вновь, пока бензин не выветрился, пробежал по следу.

От скатерти к расщелине протянулся