Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

с брюк, хмыкнул пренебрежительно и одновременно с неожиданной завистью: вон как нежно прозвучали два простых слова «мой Леша». В нем имелась та самая черта, что была способна из зависти послать близкого товарища на эшафот либо вывести его с обычной дубиной против закованного в сталь воина, вооруженного мечом; Шотоев, у которого женщин было много, и все красивые, неожиданно позавидовал Пыхтину… Позавидовал, что тот обладает этой неказистой низкозадой бабенкой с омужиченным лицом, с шипением втянул в себя воздух, еще раз стряхнул с брюк хвоинки, рыжие остья, чешуйки коры…

– Тебе же сказали – жди! – Бобылев грубо повысил голос. – Скоро приедет твой Лешка, никуда не денется!

Он не понимал, зачем Шотоеву весь этот маскарад, куда проще было бы удавить Лизку в городе… Раздраженный, он поманил Федорчука к себе пальцем. Тот нехотя оторвался от костра.

– Давай-ка фанеру с едой пристроим на камень… Еще сыр надо порезать, колбасу, хлеб, копченых курей разломить. На все про все у нас десять минут.

В десять минут уложились.

С другой стороны, в действиях Шотоева было разумное начало: в городе с убитой Лизкой надо было еще возиться, что могли засечь нежелательные глаза, а здесь она добровольно прибыла на плаху, к могиле… И никаких понуканий!

– Ну что, закусим, чем аллах нас облагодетольствовал. – Из пятилитровой канистры Шотоев плеснул себе на руки воды, вытер бумажным полотенцем, влажный кусок бумаги бросил в костер. – Аллах велик, он дает нам еду, а это… – он подхватил со скатерти бутылку водки, – это не от Аллаха, это от нечистой силы.

Лизка заинтересованно посмотрела на Шотоева, он ей понравился. И странное дело, неказистая, некрасивая Лизка понравилась ему. Что-то в ней было – бесовское, скажем так, жил в Лизке, существовал, привлекая внимание мужиков, какой-то живчик, имелся изюм, Шотоев этот изюм сразу почувствовал, и Бобылев с удивлением отметил, что лицо у кавказца изменилось, посветлело, появилась в нем некая хмельная веселость, вот ведь как. Шотоев танцующей походкой подошел к Лизке и протянул руку:

– Султан. Но народ чаще зовет меня Сашей.

Лизка ответно сунула ладошку:

– Элизабетт.

Шотоев усмехнулся, широко провел рукой вокруг, показал пальцем на скатерть:

– Чувствуйте себя как дома, угощайтесь. И вообще. – распоряжайтесь едой… Вы будете по части еды, я – выпивки.

– Ладно, – неожиданно ломким детским баском произнесла Лизка. Глаза у нее разбежались – не часто она встречалась с таким обилием выпивки и закуски.

– Мужики, к столу! – пригласил Шотоев громко, затем уже вдогонку сделал царственный жест: – Прошу!

Федорчук, давно ожидавший этой команды, поспешно приблизился к скатерти, опустился перед ней на колени, Бобылев помедлил немного, словно бы ожидал второго приглашения, но приглашения не последовало, и он подошел к скатерти вразвалку, взял в руки пластмассовый стакан и сурово, жестко глянул на Шотоева:

– Слушай, а ведь мы когда-то договорились, что это дело у нас будет в завязке… А, Султан?

– Верно, – подтвердил Шотоев, – но нет правил без исключений. Сегодня у меня день рождения.

Бобылев удивленно приподнял брови и качнул головой, потом выдул из стакана какую-то соринку и попросил Федорчука:

– Плесни самую малость.

– Чего плеснуть, водки или вина?

– Водой баловаться грешно, налей, чего покрепче.

– Я тоже водки выпью, – сказала Лизка, сдернула со стопки пластмассовых стаканов один, провела пальцем внутри, словно бы проверяла, нет ли в нем дырок, и протянула Федорчуку: – А мне побольше… Мона? – спросила она на незнакомом наречии.

– Не мона, а нуна, – на том же незнакомом наречии ответил Федорчук и подмигнул Лизке.

– Когда же мой Лешенька появится? – вновь жалобно затянула та.

– Пару стаканов выпьешь, он и появится, – ответил Федорчук.

Лизка сморщила нос, проворно подхватила свой стакан, схлебнула чуточку с краю – стакан был полон, водка выдавилась из него линзой – Федорчук явно перестарался. Лизка замерла, вытянула голову и прислушалась к вкусу водки.

– А ничего напиток! Из настоящего хлеба сделан!

– Ну вот, за это и выпьем, – предложил Шотоев, – чтобы у нас все всегда было настоящим.

– За день рожденьица. – Федорчук потянулся к нему со стаканом.

Шотоев брезгливо поморщился, разом ставя между собой и водителем преграду:

– Потом, потом… – Повернулся к Лизке: – Ну-ка, покажи, как ты умеешь пить.

Лизка, чувствуя общее внимание, некий жар, ударивший ей в голову, – такой жар бывает только от софитов, направленных на сцену, на артиста, соящего перед зрителями, и одновременно ощущая странный счастливый подъем, вытерла ладошкой губы, неожиданно для себя подмигнула Шотоеву и, зацепив край пластмассового стакана зубами, резко запрокинула голову. Водка по всем законам должна была пролиться ей на лицо, слишком резким было движение, но водка не пролилась, даже одной капли не выплеснулось ни на щеки, ни на шею, гулко хлопнув, будто из тугого горлышка бутылки выбило пробку, водка пошла по назначению, прямо в Лизку, в обожженный Лизкин пищевод, опалила ей все внутри, вышибла слезы, но Лизка, словно бы почувствовав, что этим людям надо показать класс, бросила невесомый стакан на скатерть, схватила кусок колбасы и, притиснув его к носу, шумно затянулась мясным, с примесью чеснока, духом.

– Класс! – похвалил Шотоев. – Так даже мужики не умеют пить.

– Что мужики! – Лизка небрежно махнула ладошкой. – Одна слякоть.

Шотоев захохотал, отпил немного из своего стакана, самое чуть-чуть, поставил стакан на скатерть.

– А вы? – спросила Лизка. – Чего ж вы не до конца?

– Я за рулем, Элизабетт… Поэтому должен соответствовать правилам дорожного движения.

– А ты, Юра? – Лизка перевела взгляд на Бобылева. – Докажи, что ты мужик!

– Я пью очень мало, – мрачно пробормотал Бобылев. Он вообще бы предпочел не разговаривать с Лизкой, но не разговаривать было нельзя.

– Когда-то, на заре туманной юности, он перепил, обварил себе все внутри, поэтому его сейчас трясет от водки, – пояснил Шотоев.

– Это что же выходит, я одна буду пить? – воскликнула Лизка. – Первый раз вижу таких непьющих мужиков.

– Ну почему одна, – миролюбиво проговорил Шотоев, – мы тебе будем помогать. По мере возможности.

– Красиво как здесь, – Лизка, меняя тему, огляделась и восхищенно поцокала языком, – очень красиво!

В неярком, захламленном рваными небольшими облаками небе возникло колючее солнце, пробежалось по земле лучами, недалеко от пирующих, около старой замшелой скалы, вверх неожиданно взметнулась радуга; столб ее был плоским, лезвистым, он круто поднялся и исчез в недалекой, неподвижно повисшей в стоячем воздухе наволочи, рыжие и желтые листья, густо устилавшие землю, вспыхнули ярко и дорого, от них даже глазам сделалось больно, сочный губчатый мох, облепивший камни, потемнел, стал зеленым, хотя только что был угольно-черным, походил на большое чернильное пятно, неряшливо разлитое, застывшее на старых потрескавшихся валунах, березки радостно засветлели своими