Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

– Это что за вороны? – спросил у Бобылева Федорчук.

– Не вороны это, дурак, а сойки, – покосился на птиц знаток природы Бобылев, – из породы дятлов. А вообще – обычные попрошайки.

– Красивые, – восхищенным шепотом произнесла Лизка. Она разглядела и бензиновые разводы на грудках птиц, и белые косоугольнички на крыльях, оттененные строгими черными полосками, заметила даже утреннюю розовину в оперении, слабую на теле и усилившуюся, сделавшуюся густой на голове.

– Ворье! – глухо и зло произнес Бобылев. – Обычное ворье, а не птицы. На рыбалке воруют у рыбаков червей, на охоте у охотников патроны. Делают это специально.

– Как воруют патроны? – Лизка ужаснулась. – Они что, их едят?

– Если угостят – едят. – Бобылев усмехнулся. – Любят все блестящее, потому и таскают. А свежие латунные гильзы блестят, как новогодние игрушки. Цоп пару штук, потом еще пару – вот и обед. А охотнику, смотришь, уже и стрелять нечем.

– Это не охотники, а ротозеи, – поправил его Шотоев, – патроны в корзинке для куриных яиц носят.

– Ну, не все ротозеи, – возразил Бобылев, – со мной такое ни разу не случалось.

– А с другими было?

– С другими было.

– Я же говорю – ротозеи.

Лизка отломила кусок от булки, бросила сойкам: нате!

Те, испугавшись резкого движения, поспешно поднялись и, лавируя между березами, исчезли. Наверное, неподалеку отсюда у них находилось гнездо – старое, свитое еще прошлой весной, подарившее им две смены птенцов.

Вслед за исчезнувшими птицами исчезло и солнце. На землю словно бы наползло мрачное облако, сделалось серо, неуютно, сыро, осеннее золото угасло на глазах, природа оказалась на удивление неряшливой. Лизка, видя это, насупилась, на лице ее возникло обиженное выражение, словно бы ее обманули, глаза обесцветились, будто их залили слезы, и Лизка вновь потянулась к пластмассовому стакану – у нее было настроение выпить.

Пробормотала смущенно:

– То-то у меня с самого утра нос чесался. – Ткнулась стаканом к Шотоеву: – Плесни, красавец!

Она чувствовала, что заводится, появляется в ней жажда, которую невозможно утолить, костер этот можно только погасить, для чего потребуется несколько стаканов водки, выпитых подряд и Лизка, зная себя, заранее страшилась того, что могло произойти, страшилась опьянения и последующей головной боли, того мерзкого, тяжелого, что преследует всякого человека с похмелья, тупой боли, что обязательно свяжет мышцы, – и тем не менее не могла остановить себя.

Пока не напьется – не остановится. И плевать, что кругом незнакомые люди, что нет Лешки Пыхтина, это ее смущало меньше всего: приедет ее Леша и все поставит на свои места, со всеми разберется, а ее, если она напьется, засунет в машину и увезет в город. Леша – человек великодушный, красивый, огромный, непонятно, что он нашел в ней, но все-таки нашел…

Она гордо тряхнула головой, подставила пластмассовую емкость под водочную струйку – к ней, по команде Шотоева, тянулся бутылочным горлышком лихой драйвер Федорчук, улыбался широко, бездумно, косил глазами на поллитровку, словно бы боялся промахнуться.

– Лей, лей, не жалей, – пробормотала Лизка, подсовывая стакан под прозрачную нить, слабым ручейком выбивающуюся из бутылки.

Так, улыбаясь, Федорчук наполнил ей стакан до краев, потом, обрубая струю, подрезал ее снизу пальцем и, засунув палец в рот, вкусно почмокал:

– Лепота!

– Ну, кто со мной? – с вызовом воскликнула Лизка, сощурясь, глянула на Шотоева, тот поднял свой стакан, Лизка в ответ одобрительно наклонила голову, вновь лихо прикусила зубами край пластмассовой посудины, затянулась горьким духом водки и резко запрокинула голову.

Шотоев внимательно следил за ней: Лизка пила водку, как мужчина. Опустив стакан – пить в этот раз Шотоев не стал, – извлек из кармана джинсовой куртки кожаный кошелек, с сапожным скрипом развернул его.

– Элизабетт, тебе это самое нужно? – Он показал ей кошелек. В одном отсеке, за прозрачной слюдяной вставкой гнездились доллары, много сотенных бумажек, в другом отсеке находились родные деревянные – тоже сотенные.

– Я не знаю таких людей, которым не были бы нужны деньги, – сказала Лизка.

– Верно, таких людей нет. Но одни нуждаются в деньгах больше, другие меньше.

– Я нуждаюсь больше, – Лизка резко тряхнула головой, словно бы хотела убедить в этом кого-то, – не себя, а кого-то, кто вершит судьбы наши, но почему-то отсутствует у костра.

– Хочешь заработать? – Шотоев развернул кошелек, как книгу, чтобы Лизке все было видно, хотя ей и так все было видно, да и зрение у нее было без изъянов, – цепкое, как у кошки. – Поллимона деревянными?

– Лучше бы долларами, но на безрыбье можно и деревянными, – сказала Лизка.

Шотоев сложил кошелек, опустил его в широкий карман куртки.

– Пошли со мной!

– Куда?

– В кусты, – спокойно проговорил Шотоев ровным скучным тоном, словно бы речь шла о чем-то очень обычном, о покупке штока для шариковой ручки или пачки жевательной резинки. – Давно не имел женщину в кустах. Еще с армейской молодости. Очень захотелось.

– А Леша? – беспомощно, дрогнувшим голосом прогворила Лизка. – Как же Леша?

– Где ты видишь Лешу? – спросил Шотоев.

– Он должен сейчас приехать.

– Но пока не приехал. Мы успеем, – ласково произнес Шотоев.

Лизка бросила пустой стакан на скатерть.

– Сколько дашь?

– Поллимона, как и обещал.

Лизкино лицо расстроенно дернулось, внутри у нее происходила борьба, губы плаксиво задрожали. Шотоев со спокойной усмешкой смотрел на нее: ему действительно захотелось вспомнить солдатское прошлое, танцы-шманцы-обжиманцы на скамейках с податливыми дамочками, как правило, старше возрастом… В основном это были некрасивые, низкорослые, с расшлепанными пятками бабенки, очень они походили, все разом, вместе взятые, на Лизку Фирсову.

– Деревянными? – Губы у Лизки продолжали расстроено дрожать.

– Но не в долларах же. Полмиллиона долларов – это слишком жирно будет. Даже для такой красавицы, как ты.

Очень хотелось Лизке заработать денег и в ту же пору она боялась потерять Лешу Пыхтина – у этой сделки имелось ведь двое свидетелей: мрачный человек с мятым, будто попавшим под мешок с горохом лицом по имени Юра, и услужливый водитель с бегающими глазами. Она оглянулась на них беспомощно, потом перевела взгляд на Шотоева.

Тот все понял без слов.

– Не бойся, – сказал он, – мы их тоже повяжем. – Он стукнул рукой по карману, в котором находился кошелек. – Никто не проболтается.

– Ладно, – решительно произнесла Лизка, нагнувшись, подняла стакан, скатившийся на землю, налила себе водки, залпом выпила и сгорбленной, какой-то старушечьей усталой походкой двинулась в кусты.

Шотоев, бросив грозный взгляд на своих подопечных, вдруг победно, по-детски улыбнулся и зашагал следом.

– Ну и дела, – пробормотал Федорчук. Покрутил головой. – Так, глядишь, и нам достанется.