Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

Ощущение досады, промаха, которое он испытал, увидев, что на пороге Лизкиной квартиры появилась бухгалтерша, не проходило, и от этого Бобылев не мог выровнять свое настроение, стискивал зубы зло, слыша, как сзади беспечно болтает Лизка, Федорчук, втянутый в разговор, уже смеется беспечно и даже обрадованно. «Дур-рак», – Бобылев раздраженно отвернулся к окну, начал внимательно, будто владел всеми этими просторами, рассматривать зеленые, в нежном молочном покрове озимых поля, перелопаченные, вывернутые наизнанку отвалы жирной фиолетовой земли, колючие стерни скошенного хлеба, вид у Бобылева был такой, будто он прикидывал, где что можно посадить, лицо посерело и сделалось еще более рябым.

Вскоре по курсу, как принято говорить у моряков, словно бы возникнув из ничего, из осенней папиросной наволочи, вытаяли прозрачные горы, целая гряда, обозначившись один раз, они больше не пропадали, – начали наползать на машину.

– Вот они, горы-то, – запоздало ахнула Лизка, захлопала в ладони.

«Шалава. Тупая шалава», – не замедлил мысленно отреагировать на хлопки Бобылев. Внешне это никак не проявилось – он восседал на переднем сиденье, будто обычный дяденька-пассажир, малость ошалелый от дороги, автомобильного гуда, картин, возникающих в пространстве, прикрытого осенней дымкой; крутил дяденька головой, крутил и устал – его потянуло в сон, он сник, побледнел, глаза сделались тусклыми… Но внутри не утихал недобрый огонь, он то разгорался, подстегнутый каким-нибудь неудачным Лизкиным высказыванием, то гаснул, – до следующих Лизкиных слов и под спиной Бобылева вновь зло скрипели пружины.

«Ладно, кукарекать тебе осталось недолго, максимум полчаса… Ну, может, час. Это как решит Шотоев. У богатых ведь – свои причуды, их не всегда поймешь. Зачем ехать в горы, тратить дорогой бензин, когда Лизке можно было свернуть шею в городе и спустить в канализационный люк. Крысам на съедение. И проще, и надежнее, и дешевле. Но не-ет, захотелось ему разных опусов, мармелада с селедкой». – Он не понимал Шотоева и от этого злился. Злился еще и потому, что вообще не всегда понимал кавказца и во мрногих случаях поступил бы иначе, чем он.

«Похоже, не за горами день, когда с чеченцем придется распрощаться, – неожиданно возникла у него в голове мысль. – Дорога после развилки пойдет в разные стороны, сыны Кавказа пойдут влево, а мы вправо, либо наоборот…»

Так, в мрачных размышлениях доехали до дубового леска, окаймляющего задымленный горный кряж, свернули с дороги, перескочили через канаву, специально забитую щебнем, чтобы могли переезжать легковушки, и по едва примятой, с сухой, поникшей полоской травы колее углубились в лес.

Проехали немного – посреди колеи вырос замшелый каменный рог, поднимающийся на высоту деревьев, на макушке его росло несколько тонких хилых березок.

– О! Памятник фал-лосу! – воскликнула Лизка.

– Чему, чему? – недоуменно воскликнул Федорчук.

– Ну, это самое. – Лизка смутилась, поняла, что брякнула не то. Помялась, соображая, как бы поточнее, без мата высказаться. Если бы здесь находился Пыхтин, она бы произнесла нужное слово, совершенно не задумываясь, приличное оно или нет, она бы находилась под прикрытием Лехи, а здесь надо думать, как бы не уронить «девичье достоинство». – Ну, это самое, – помотала в воздухе ладошкой, словно бы обожглась о горячий чайник. – Памятник мужской силе.

– А-а-а, – неопределенно протянул Федорчук, соображая и что-то прикидывая про себя, аккуратно объехал «памятник мужской силе» слева, спустился в узкий каменистый ложок, нажал на педаль газа, и жигуленок покорно и легко, будто птица, взлетел на довольно крутой взлобок, оттуда тихо соскользнул вниз.

– Во дорога! – восхищенно пробормотала Лизка. – По горам, по долам, нынче здесь, завтра там.

Бобылев вновь налился серой злостью.

Минут через пять они остановились на каменистой круглой поляне, посреди которой горел высокий жаркий костер. Около огня на аккуратно обпиленном чурбачке сидел Шотоев, наряженный в джинсовый костюм, и подбрасывал в костер сухие сосновые ветки с прочной коричневой хвоей, те вспыхивали ярко и звучно, будто порох, трещали, выбрасывая в воздух яркое искорье, и Шотоев улыбаясь ловко уклонялся от жарких языков, норовящих лизнуть его, вскрикивал с нервным хохотком:

– Но-но-но!

Из раскрытых дверей синего «жигуля» доносилась печальная музыка, будто кто-то с кем-то прощался и не мог сдержать слез. Метрах в пяти от костра на плоском широком камне была расстелена чистая клетчатая скатерть. На ней стояло несколько бутылок с незнакомой водкой. Такую Лизка никогда не видела: на бутылках золотом поблескивала этикетка «На троих»; рядом красовались десятка полтора бутылок с вином.

Лизка выскочила из машины, уперлась кулаками в бока и произнесла зычно и многозначительно:

– Ого!

Шотоев покосился на нее, раздвинул губы в сожалеющей улыбке, подкинул в огонь пару веток, искры взвихрились, уносясь в небо, несколько золотых огоньков сумели забраться высоко… Лизка проводила их глазами.

– Это наши звезды, – проговорил Шотоев усмехаясь.

А Лизка уже подхватила со скатерти одну водочную бутылку, шевеля губами, прочитала надпись на этикетке, качнула головой, словно бы не верила тому, что видела, потом прочитала надпись вслух, поставила бутылку на скатерть и, угадав в Шотоеве старшего, спросила неожиданно строго:

– А где мой Леша?

Шотоев даже головы не повернул в ее сторону, подкинул еще пару веток в костер, Федорчук же, первым делом сунувшийся к огню и опустивший озябшие руки прямо в пламя, не замедлил отозваться:

– Скоро будет. Уехал еду кое-какую забрать.

– Да еды тут ого сколько! – Лизка провела ладонью над головой. – Двое суток есть нужно.

Она была права. За батареей бутылок, на большом листе фанеры крутой горкой громоздились разные промасленные свертки, полиэтиленовые пакеты и кульки, из старой рваной газеты выглядывали несколько кругов копченой колбасы, отдельно в стороне лежала аккуратная головка сыра, похожая на крохотное ласковое солнышко. Лизка зачарованно остановила на солнышке свой взор, будто никогда не видела цельных головок сыра, прошептала восхищенно: «Это надо же! Ни одной скибочки не отрезано!»

В обычной оберточной бумаге земляного цвета гнездилось беремя зелени: лук, петрушка, киндза, сочный душистый тархун. Зелень Лизка любила, одобрительно качнула головой: зелень – это хорошо, не удержавшись, звонко хлопнула ладонью о ладонь, потерла их ожесточенно, по-мужски.

В ней было много чего мужского, в Лизке Фирсовой, довольно вольно чувствовавшей себя на этой поляне, не ощущающей опасности, исходящей от Шотоева, так и не поднявшегося от огня, чтобы поздороваться, исходящей и от Бобылева, вдруг с задумчивым видом взявшегося за нож.

Бобылев выдернул из драной газеты круг колбасы, ловким движением отсек веревку с перетянутым твердым пупком, отрезал себе кусок и круг бросил на скатерть.

– Юра, а когда мой Леша приедет? – обратилась к нему Лизка, жалобно сморщила лицо.

Шотоев не замедлил отметить слова «мой Леша», приподнялся над костром и стряхнул в огонь сор