Современный российский детектив - Анна Майская

— Что значит, «как сказать»? — удивилась Куприянова. — Прямо, Колобова, прямо! Так и скажи, что не хочешь за него замуж, что не хочешь жить с ним, и пусть немедленно аннулирует этот проклятый договор. В конце концов, с твоей стороны это будет честно.

— Ты хоть представляешь, как глупо я буду выглядеть? Кроме того, я сделаю ему больно.

— Поля, послушай меня! Пусть лучше один раз — глупо, чем потом мучиться всю жизнь. И вообще, хватит уже играть в милосердие. И если уж на то пошло, твой ненаглядный Кравцов огромное количество раз делал больно тебе. Или ты уже забыла об этом? Ничего страшного — переживет! Лучше уж сейчас все закончить. Потом будет еще больнее.

— Знаешь, Ленок, а ты уже третий человек, который мне за сегодня говорит эти слова.

— Интересно, интересно, — прищурилась Куприянова. — И кого же еще ты успела посвятить в свои сердечные дела?

— Проскурину и Максима Викторовича. Ну, Королева. Мы с ним случайно встретились, когда я к тебе шла. Он мне сказал, что я совершаю такую ошибку, за которую потом будет стыдно.

— Вот значит как, — она недоуменно подняла брови, и в голосе ее позвучали странные, доселе не слышанные Полиной, нотки. — Получается, что Макс обо всем знал? Знал и ничего мне не сказал?

— Ой, Леночка, — Полина перепугалась, что сболтнула лишнее и зачастила: — Мне пришлось ему сказать о том, что Денис мне сделал предложение. И это я попросила ничего не говорить тебе! Я же знала, что ты будешь нервничать, переживать, а тебе никак нельзя было! Прости меня, пожалуйста! А Максим Викторович не виноват совсем, правда!

Елена усмехнулась, и взгляд ее потеплел:

— Ладно, верю, верю. Фиг с вами, конспираторы! Ну а по поводу договора, что тебе сказал наш майор?

Полина недоуменно пожала плечами:

— Ничего, я ему об этом ничего не рассказывала. А что, надо было? Ты думаешь, это важно?

— Не знаю я, Поля! Я уже сама запуталась, что важно, а что нет. Ладно, я подумаю, что можно сделать.

Полина с чувством чмокнула подругу в щеку:

— Спасибо, тебе, Ленка! И что бы я без тебя делала? Кстати, а откуда у тебя эта старая куртка? — она поправила застиранный капюшон. — Ты ведь еще в прошлом году хотела ее выбросить?

— Ну, да, хотела, — кивнула Куприянова и вдруг захохотала: — Представляешь, попросила Королева привезти мне что-нибудь из одежды, чтобы можно было на улицу выходить. Вот он и постарался! Сказал, что нашел ее на вешалке рядом с входной дверью. Я хотела ее нашей дворничихе отдать, вот и повесила туда, чтобы не забыть.

— А почему ты просила Максима Викторовича, а не меня?

— Но он ведь все равно через день мотается ко мне в Пронино, Фроську кормит. У него и ключи есть — ты их сама ему отдала. Вот заодно и куртку привез.

— Ну, да. Слушай, Ленка, а мне показалось, или он к тебе неравнодушен?

— Кто? — глупо переспросила та. Ясно было, что вопрос она задала только для того, чтобы потянуть время. Полина хитро улыбнулась и легонько ткнула подругу в бок. Ленка как-то судорожно вздохнула и отвернулась.

— Ладно, не хочешь — не отвечай, — легко согласилась Полина.

— Полька, мне кажется, что я влюбилась, — выпалила Ленка, по-прежнему глядя в сторону. — Влюбилась, как в третьем классе в Егора Киселева. Помнишь, как я тогда с ума сходила?

— Помню. Ты ему тогда даже письмо написала.

— А он, козел, взял и зачитал его вслух, перед всем классом! Ух, как же я тогда его поколотила!

— Да уж! — засмеялась Полина. — Еще бы чуть-чуть, и его травмы бы оказались несовместимыми с жизнью! Хорошо, что мне удалось тогда тебя от него оттащить. После этого он нас с тобой за пять метров обходил.

Они немного помолчали. Лена с преувеличенным вниманием рассматривала пожухлую траву и слежавшиеся за зиму листья, среди которых копошился серьезный черный муравей. Старательно перебирая лапками и переползая с былинки на былинку, он с завидным упорством тащил на себе кусочек сухой коры.

— Но ведь это здорово! — осторожно продолжила Полина прерванный разговор. — Мне кажется, что Максим Викторович очень хороший человек. Я ведь правильно поняла — это… он?

Лена кивнула, не отрывая взгляда от муравья.

— А вдруг, как только все закончится, он исчезнет?! Вдруг я для него всего лишь очередное «дело»? — с несвойственным ей отчаянием, проговорила она. — Я так боюсь его потерять, Поля!

— Глупости, — убежденно сказала та. — Лен, может, конечно, я и дура, но такие вещи не заметить невозможно.

— Какие такие?

— Ой, Куприянова, ты бы видела, как твой майор смущается каждый раз, когда речь заходит о тебе! Краснеет, как пятиклассник на свидании. И потом, ни один мужик не стал бы ездить куда-то в Подмосковье, чтобы кормить неизвестную собаку, вместо того, чтобы заниматься своими делами. А он — ездит! И Фроську навещает, и, вон, куртки тебе возит, — она выразительно подергала пустой рукав. — А здесь он часто бывает?

— Каждый день, — мрачно ответила Ленка.

— Вот, ты сама ответила на свой вопрос. Знаешь, Ленок, я так рада за тебя! Пусть у вас все будет хорошо! Ладно, пойдем потихоньку. Что-то похолодало, не чувствуешь? Я тебя провожу и поеду домой.

— Только пообещай мне, что непременно поговоришь с Кравцовым, и ни в какой ЗАГС не пойдешь.

— Обещаю. Честное слово!

V

Разговор с шефом вышел жестким, колючим, неприятным. Митька и сам понимал, что поступает некрасиво, увольняясь вот так, без предупреждения, с бухты-барахты. Босс долго смотрел на заявление и сжимал губы так, что они становились похожими на куриную гузку, цедил слова сквозь зубы и раздувал ноздри. Но Воронцов сегодня предпочел не замечать его недовольства и настоял на своем. В конце концов, сошлись на том, что Воронцов еще полтора месяца будет работать дистанционно, дорабатывая начатый проект.

Затем он наспех собрал свой небогатый скарб, покидав его в картонную коробку из-под компьютера: кружка «Ich liebe Deutschland»,[47] привезенная в прошлом году из командировки во Франкфурт, несколько флешек, беспроводная клавиатура, несколько блокнотов разной степени разорванности и пузатая бутылка французского коньяка, подаренная на прошлый день рождения партнерами из питерского филиала.

— Эй, Воронцов! Я что-то не понял, ты что уволился?! — в «аквариум» заглянула взлохмаченная голова Громова. Его лицо выражало высшую стадию любопытства.

— Да, уволился, — рассеянно ответил Митька, продолжая рыскать по ящикам стола. — Тебе чего? Пришел посочувствовать?

Громов, не дожидаясь приглашения, втиснулся в тесную стеклянную будку и присел на стул, вытянув ноги.

— Слышь, Димон,