Дом кости и дождя - Габино Иглесиас

провел детектором по правому боку Бимбо, потом по левому и быстро пропустил его внутрь. Ту же операцию он проделал со всеми нами. Когда мы все оказались внутри, Таво наклонился к Бимбо и спросил про чувака у дверей – он тот же самый, мы его видели, когда проезжали мимо прежде? Бимбо кивнул.

Было уже поздно, и хотя из-за дождя некоторые потенциальные посетители решили остаться дома, зал внутри был почти полон. Между баром и площадкой для танцев двигалось около тридцати тел. У всех был усталый вид. Судя по некоторым из них, они пытались получать удовольствие от жизни, но у них это категорически не получалось. Клуˊбы всегда напоминают мне о том, что все мы – грустные животные, которые ищут что-то такое, что подняло бы нас из грязи, в которой мы живем, и привело к мысли о том, что жизнь на земле стоит того.

Мы подошли к стойке бара и заказали для всех «Медалла» [23]. Пуэрто-Рико это вам не Штаты. Взрослым здесь ты становишься, когда получаешь водительские права в шестнадцать лет, а с восемнадцати уже можешь покупать алкоголь на законных основаниях. Конечно, быть колонией – это сущее говно, но женщины у нас могут делать аборты, не опасаясь попасть в кутузку, и выпивать нам разрешается раньше, чем ребятам в Штатах, так что, думаю я, не все сражения мы проиграли.

Мы вдавили локти в стойку бара и сели. Хавьер подался вперед, и мы все наклонили к нему головы, насколько это было возможно. Перекрикивая музыку, он рассказывал нам о жизни в Маягуэсе. Ему нравилась та свобода, которую дарует собственное жилье, и возможность посещать занятия только с понедельника по четверг. Домашними заданиями, как он сказал, не слишком нагружали, а вот двухчасовую вечернюю езду по четвергам до родительского дома и обратно вечером по воскресеньям он ненавидел. Он сетовал на стоимость бензина и шутил с Полом, рассказывая ему, что каждую неделю привозит домой белье, чтобы мать постирала его.

Когда Хавьер закончил, Таво наклонился ко мне и спросил, почему я до сих пор не живу с Наталией. Таво с Наталией были добрыми друзьями, и он не испытывал ни малейшего сомнения в том, что она – моя любовь до гроба.

– Чувак, эта женщина может изменить твою жизнь, – проорал он мне в ухо, отчего моя барабанная перепонка чуть не сошла с ума. – Она трудяга, она ответственная и с головой на плечах. Ты будешь последним долбаным идиотом, если упустишь ее, и ты сам прекрасно это знаешь.

Таво напропускал много занятий, пока его родители метались между Нью-Йорком и островом, прежде чем все-таки осели здесь, а потому он был старше нас. Но мне он казался гораздо умнее, чем можно было предположить, словно частые переезды заставили его задуматься о жизни раньше, чем это случилось с нами.

Что касается Наталии, то я понимал правоту Таво. Я кивал. Но мне не нравилось много говорить о Наталии. Под ее воздействием я испытывал эмоции, которых не знал раньше, она навела меня на мысли о вещах, о которых прежде не задумывался. Я даже поежился при мысли о семейной жизни.

Каждый раз, когда Наталия говорила о программах, которые дают возможность нам вдвоем поступить на учебу в какой-нибудь американский университет и вместе уехать отсюда, мне казалось, что она хочет, чтобы я сделал выбор между ней и всем остальным, что я знал и любил. Я втайне надеялся, что она не попадет ни в какую программу и мне не придется принимать никаких решений. Из-за этого моего вероломства я чувствовал себя как последнее говно, но я игнорировал это чувство, как и многие другие неприглядные стороны жизни, когда нужно было разбираться со всем этим, пока мой мозг не съехал на какие-то другие вещи, требующие моего внимания.

Слово destierro переводится на английский как «изгнание», но этот перевод на самом деле не передает всех смыслов испанского слова. Приставка des означает «отказывать» или «противоположность» тому слову, которое идет за приставкой. Слово tierro происходит от tierra, что в этом контексте означает одновременно и «страна», и «земля», и «дом». Destierro означает отказ от собственного дома, твое отторжение от того места, которое всегда было твоим, быть с корнями выдернутым из собственной земли. На занятиях по истории, которым я уделял внимание в школе, я узнал, что у пуэрториканцев долгая история миграции, destierro, но каждый раз, когда они покидали остров, они становились кем-то другим. Пуэрториканец, родившийся в Нью-Йорке, остается пуэрториканцем, но при этом он еще ньюйоркец. Те, кто прожил жизнь во Флориде или Чикаго, еще какие-то другие, некий гибрид, в котором живет островная злость, а еще злость по отношению ко всему плохому, с чем они столкнулись и причиной чему был цвет их кожи, их чужеродность, хотя они и являются гражданами Америки.

Я не хотел становиться таким. Я хотел жить там, где родился, хотел исправить тот беспорядок, в котором я вырос. Покинуть остров для меня означало поднять руки, типа стать еще одним desterrado, живущим в ссылке в расистской стране, которая чертовски долго держит мою страну в статусе колонии и будет всегда относиться к нам как к гражданам второго сорта.

Я хотел быть с Наталией, но еще хотел быть здесь, с этими ребятами, пить пиво и искать неприятности на свою задницу.

Как-то раз я слышал чьи-то слова: чтобы покорить мир, не нужна огромная армия, нужны три или четыре чокнутых гнобаря, которые сильно тебя любят и готовы ради тебя на все. Эта четверка была моими гнобарями, нам оставалось только подмять мир под себя.

* * *

Час или около того спустя поток клиентов «Лазера» иссяк, и хозяева закрыли дверь и посадили рядом с ней внутри на табурет здоровенного черного чувака с бородой а-ля Кимбо Слайс [24]. Тощий чувак, который проверял наши документы, выключил свой металлодетектор, сказал что-то здоровенному мордовороту на табуретке, а потом прошел мимо нас в производственные помещения клуба. Он исчез в коротком коридоре, в который выходили двери туалетов.

Секунду спустя Бимбо сказал, что попытается поговорить с этим чуваком и узнать, не подрабатывает ли тот на стороне, и исчез в коридоре, ведущем во внутренний дворик, куда люди выходили покурить, подышать, поорать в телефон, чтобы не мешала музыка. Маленький патио был остатком тех времен, когда это сооружение было настоящим жилым домом, местом, где какие-то испанцы – а позднее богатые американцы – вероятно, курили толстенные сигары, а кровь колониализма тем временем пятнала их души.

Свет из