Современный российский детектив - Анна Майская

Оба они, не сговариваясь, посмотрели на завешенную ковром стену, за которой находилась квартира Просторова.

— Вас ведь связывали не только добрососедские отношения? — продолжил Сергей, разливая в рюмки коньяк. — Помянем раба Божьего, Геннадия…

— Он был моим духовным наставником, — несколько смущенно ответил Анатолий.

Не чокаясь, друзья выпили. В такие минуты — минуты воспоминаний, когда душа покойного еще присутствуем в этом мире и находится где-то рядом с тобой, бывает трудно говорить. Но и молчать также тяжело. Не даром о таких мгновениях говорится: «Тихий ангел пролетел…» Пролетел или нет, но чье-то незримое присутствие в комнате чувствовалось. Словно они находились под наблюдением неких сил, которые и оберегали их, и пытались что-то внушить.

— Повторим, — решительно произнес Днищев, как бы снимая напряжение. И закусим. Мертвое — мертвым, живое — живым.

— У меня остались ключи от его квартиры, — сказал Анатолий Куда их деть?

— А почему они у тебя оказались?

— Старик дал. Боялся, что у него случится сердечный приступ. Он ведь уже перенес два инфаркта.

— А родственники?

— Их нету. Зато друзей на кладбище было, как на похоронах маршала. Ты бы видел.

— Пользовался, значит, уважением. Завидую. К моей могиле придут только бывшие жены. И то — с надеждой, что я наконец-то угомонился… Выброси ключи в мусорный ящик, — добавил Сергей. — Они тебе больше не понадобятся.

— Наверное, так и поступлю.

— А чем старик занимался в последние годы? Скучно, должно быть, на пенсии-то. Сочинял мемуары?

— Не знаю, не уверен. Но могу сказать определенно: из общественной жизни он выброшен не был. К нему приходили гости, и сам он частенько куда-то отправлялся. Опять же телефонные звонки… Я проводил много времени у него в квартире, в библиотеке. Он был в курсе всех происходящих событий. И мне кажется…

— Ну, продолжай, продолжай, — произнес Днищев, видя, что Анатолий запнулся.

— Мне кажется, что к нему даже стекалась информация. Думаю, ты угадал. Он действительно писал какую-то книгу. Теперь я вспоминаю те коричневые канцелярские папки, которые лежали у него в сейфе. Штук десять… Однажды я вошел в его кабинет с каким-то вопросом, старик сидел за столом, спиной ко мне, и что-то писал. Сейф на тумбочке был открыт. Геннадий Сергеевич вытащил оттуда верхнюю папку, вложил в нее исписанный лист бумаги и только тогда заметил меня. И сказал: «Здесь — труд всей моей жизни». А потом добавил странную, фразу: «Придет время, и ты узнаешь о Русском Ордене». Что он имел в виду, какой «орден»? Медаль, знак отличия? Ни о чем подобном я никогда не слышал. Хотя изучал награды и регалии всех стран. В царской России его тоже не существовало.

— А тебе не кажется, что он имел в виду нечто другое? Орден — как организация, — заметил Сергей, помолчав немного. Его мозг с детства был настроен на различные тайные союзы, заговоры, конспиративные связи и прочие «секреты».

— Эк ты куда хватил! — усмехнулся Анатолий. — Да разве ж в нашей богом забытой стране, где русские — как индейцы в Америке, такое возможно? Вот жидо-масонских клубов, вроде «Ротари», действующих в открытую, хоть отбавляй…

И тут он снова осекся, замолчал. Ему вспомнилась прощальная речь генерала Карпухина на кладбище, необычайно большое количество людей, пришедших на похороны, их лица… Нет, с Геннадием Сергеевичем действительно была связана какая-то тайна. Размышляя над этим, он не услышал вопроса, заданного ему его другом.

— Где сейчас эти папки? — повторил Днищев. — Там же, в сейфе?

— Не знаю, — пожал плечами Киреевский. — Где же им еще быть? Что ты на меня так смотришь, как удав на лягушку?

— Намекаю, что хорошо бы взглянуть хотя бы одним глазком.

— И не рыпайся. Я по чужим квартирам не лазаю.

— А ты можешь здесь посидеть. Дай ключи. Я, в отличие от тебя, страсть как люблю залезать в чужие квартиры. И в чужие кровати, нагретые чужими женами, — не удержавшись, добавил Сергей.

— Нет, — твердо сказал Анатолий, поправляя круглые очки. — Получишь по лбу.

— Интересно, как у тебя это выйдет. Не интеллигентный ты человек. В отличие от Геннадия Сергеевича, — Днищев обиженно замолчал, начав разливать по рюмкам коньяк. Хозяину намеренно плеснул всего несколько капель.

— Старику бы не понравился твой комплимент, — сухо заметил Киреевский. — Слово «интеллигент» было для него одним из самых ругательных. Ты знаешь, откуда оно вообще взялось, это понятие, и что с ним связано? Я тебе скажу, как филолог и специалист, изучавший эту тему. Петр Дмитриевич Боборыкин, полуграфоманствующий писатель, сочинил это словцо в конце девятнадцатого века, тем и оставил свое имя в истории. То есть он просто назвал определенным именем некое хилое, подлое и болезненное явление в России, существовавшее уже давно. Но словечко произвело популярность, прижилось. Стало обладать романтическим и даже героическим душком. Вот только мне непонятно почему «интеллигентами» объявили себя исключительно адвокаты со шнобилями, плачущие учителя, ветеринары, недоучившиеся семинаристы-алкоголики, вроде Чернышевского и Добролюбова, а также экзальтированные курсистки. А вот помещики, офицеры, государственные мужи, священники — так те, все сплошь и поголовно — мракобесы? Я тебе официально заявляю: русский образованный класс — аристократы Духа, как я их называю Пушкин, Гоголь, Достоевский, Бунин, Чайковский, Менделеев и другие — ни в коем случае не является интеллигенцией. Никто из создателей русской культуры, русской идеи, не был и не мог быть интеллигентом! Да и на Западе нет такого понятия. Более того, «русская интеллигенция» — это духовный выродок европейского масонства, поэтому она и космополитична по своей сути. Поэтому-то она так враждебна к России. Помнишь, с какой радостью все эти окуджавы, захаровы и ахеджаковы приветствовали расстрел Парламента из танков в 1993 году? Призывали к еще большей крови, составляли «расстрельные списки»… А взять семнадцатый год? Жажда крови, доносительство, лизоблюдство — у них как сметана для кошки, жить без этого не могут. Между прочим, приведу забавный пример. Как-то за столом у Государя, Николая II, кто-то невзначай произнес слово «интеллигент». Граф Витте пишет, что монарх поднялся и с саркастическим отвращением заметил: «Как мне противно это слово, надо бы посоветовать Академии Наук вычеркнуть его из словаря». Вот так-то. А ты говоришь.

— Я ничего не говорю. Я молчу, как мышка. Это ты тут целую лекцию развил, — усмехнулся Днищев.

Киреевский развел руками, собираясь еще что-то добавить, но в этот момент до них донесся глухой стук, словно там, за покрытой ковром стеной, в квартире Просторова что-то упало на пол. Они переглянулись, одновременно подумав об одном и том же.

— Пошли! — коротко произнес Днищев, пружинисто поднявшись на ноги.