Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс

Я тренировался на сотнях бананов с той памятной ночи с Бренди Кроуи, когда сдуру полностью развернул презерватив прежде, чем надеть. И ведь надел же. Такие мелочи не могли меня остановить.

Меня могла остановить Бренди. Но не стала. И вовсе не по неопытности. Просто такая была дура, развратная и жестокая. Сказала мне, чтобы пошевеливался, хотя резинка еле держалась и надулась, как воздушный шарик, из которого клоун на детском празднике собирается сделать собачку. Я и пошевелился. Проник внутрь на полдюйма, ничего не почувствовал, и резинка свалилась. В ту секунду мне было плевать, беременность нам угрожает, болезнь или даже смерть, но Бренди резко дала мне от ворот поворот. Предложенные мной альтернативные способы, при которых не залетишь, отвергла с негодованием. Я сразу понял: неправда все, что она мне пела про любовь с той минуты, когда я расстегнул на ней лифчик. Если бы она меня любила, то спасла бы от позора, типа как измученная жена дает больному раком мужу смертельную дозу лекарств. Поработала бы немножко руками — больше мне от нее ничего не надо было.

Нельзя допустить, чтобы такое опять повторилось. Великое дело — опыт, а времени на тренировку у меня хватало. Я смерил бананы глазами и взял здоровенный огурец. Настроение у меня было самое оптимистическое.

Огурец я положил в карман, расчистил место среди артишоков и направился к отделу морепродуктов.

В магазине проходила распродажа филе лосося. 4,99 за фунт. Джоди обожала лосося. Не за вкус, нет. Никто из нас в жизни лососины не пробовал. Девочке безумно нравилась блестящая серебристая чешуя.

Помню, как она маленькая сидела в тележке возле витрины, где во льду были разложены отливающие серебром розовые куски рыбы, водила по воздуху руками и что-то по-детски лепетала. Мама, улыбаясь, говорила, что это нам не по карману, и пыталась переключить внимание ребенка на цельных рыбин типа форели или зубатки, у которых даже глаза были. Но Джоди не поддавалась, и мама смеялась, что крошка хранит верность убеждениям и хорошо бы эта черта осталась с ней на всю жизнь. Глядишь, пробьется в судьи Верховного суда.

Представляю себе картинку: постановление, подписанное Джоди, на стене тюремной столовки. Прилепленное тапиокой.

Порой мне хочется, чтобы мамочка получила свою смертельную инъекцию. Она лучше подходит на роль призрака, чем стороннего наблюдателя.

— Привет, Харли, — произнес женский голос.

У меня душа ушла в пятки. Женщины толпой теснились у меня в голове: мама, Джоди, Эшли, Бренди, невестка кассирши с выскобленной маткой… Любая могла меня окликнуть, а я не готов.

Из-за полок показалась Келли Мерсер. Шорты, точно, розовые, но никакого топика из варенки. Нормальная футболка с надписью. Что-то там в защиту тигров.

— Привет, — повторила она.

— Привет, — пробурчал в ответ я.

Она сделала удивленное лицо, на губах показалась улыбка. Задорно вскинула голову.

— Это у тебя в кармане огурец или ты просто рад меня видеть?

— А?

— Извини. — Она засмеялась. — Не могла удержаться. У тебя огурец в кармане.

Успел я натянуть на овощ резинку или нет? Вот ужас-то.

— На полке подобрал, — зачастил я, — собирался положить на место.

— А с ним можно сделать что-то еще? — изумилась она.

— Да ничего.

— Ну так как твои дела? — Голос с хрипотцой, ровный, словно убегающая вдаль серая лента шоссе.

— Отлично.

— На прошлой неделе я заезжала к вам домой. Эмбер тебе говорила?

— Да.

— Это хорошо. А то мне показалось, она не горит желанием тебе об этом докладывать. Похоже, она меня невзлюбила.

— За что? Она что-нибудь сказала?

— Скажем так: излишнего гостеприимства она не проявила. В этом нет ничего страшного. Шляются всякие вокруг дома.

— Шляются? Это ее слова?

— Не бери в голову, Харли. — Она подняла было руку, чтобы коснуться меня, но на полпути остановилась. — Все в порядке. Я все понимаю. Бывает тяжело общаться с людьми после… — она поискала в уме нужное выражение, — после того, что случилось.

— То, что случилось, не дает никому права выдрючиваться. Это не оправдание, — резко возразил я.

— Ладно, забудем.

Она смотрела на витрину с лососем. В ее семействе небось лососину едят раз в неделю, неважно, объявили на нее скидку или нет. У нее наверняка есть рецепт замечательного маринада, который она мне перепишет, если попрошу. Аромат ужина, который она съела этим вечером, пропитал ее волосы и руки: имбирь, чеснок и коричневый сахар.

Тут до меня дошло, что она глядит на свое отражение в стекле. Изучает его, смущается и злится, будто ей вручили набор деталей и инструкцию по сборке на иностранном языке.

— Спасибо, — выговорил я наконец. — За то, что вы передали.

Она повернулась ко мне:

— А ты, вообще-то, в книгу заглядывал?

— Да. Посмотрел картину Пьера Боннара «Рай на Земле». Это ведь Адам и Ева, правда?

— Правда. И какое у тебя впечатление?

— Все очень верно. Ева беззаботно спит среди деревьев, а Адам стоит на опушке леса, типа прикидывая, где построить дом.

— Почему ты сказал «верно»? — Она засмеялась.

— Сам не знаю. По-моему, женщины легче принимают сложившееся положение вещей и приспосабливаются, тогда как мужчины вечно стараются это самое положение вещей изменить и, если не получается, выходят из себя.

«Скажи еще что-нибудь», — казалось, говорили ее глаза. Я напряг извилины.

— Это самое и произошло в Эдемском саду, — соловьем заливался я. — Мне всегда казалось, что, даже вкусив от древа познания и осознав, что они нагие, Ева не приняла это близко к сердцу. А Адам смутился, отверг перемены и принялся суетиться.

Она широко улыбнулась, ее темные глаза одобрительно сверкнули. Я представил себе, как она глядит такими глазами на мужа, а тот ни хрена не замечает и сухо целует жену в щеку перед тем, как отправиться с приятелями на посиделки.

— Многие считают, что именно это Боннар и пытался показать на своей картине, — сказала она. — Ева в восторге от случившегося, а Адаму ужасно не по себе от их наготы. Он и в сторону-то отошел, потому что сознание этого не дает ему покоя.

Она помедлила.

— Интересно, кого, по-твоему, следует обвинять в грехопадении, Адама или Еву? — Вопрос прозвучал шутливо.

— Обоих, — без запинки выпалил я. — Оба они проявили эгоизм.

— Эгоизм?

— Мне всегда казалось, что из-за этого Бог их и прогнал. Не потому, что они нарушили правило, а потому что принялись сваливать вину друг на друга. По-моему, они вполне могли бы выйти сухими из воды, если бы подошли к нему и рассказали все