Искатель, 2005 №5 - Виталий Калмыков

Утром от колодца Василиса Марковна ходко бежала без ведер с одним гнутым коромыслом в руках. Сейчас она выправит его о бока доченьки. Но Бог дал ее дочери красивые длинные и быстрые ноги. Они унесли ее в соседнюю деревню Сосновку, где жила родная тетка Анна, тоже Марковна, только в отличие от своей сестры имевшая кроткий характер. У нее-то и переждала Марья неделю, пока великий гнев не оставил душу и тело ее крутоватой маменьки.

Революцию в Кумырку привез на скрипучих санях списанный из армии по ранению фронтовик Захар Краснов. Несколько дней он дожидался в Ачинске попутной оказии, чтобы добраться до родной деревеньки, порядком поопух от самогонки, квартируя у свояченицы, когда в один из февральских дней памятного семнадцатого года город взбудоражила невероятная новость: император Николай II отрекся от престола.

Телеграфисту, который больше суток утаивал эту столичную новость от народа, изрядно намяла бока радостная возбужденная толпа. У свояченицы Краснова, торговавшей на станции требухой и печенкой, подчистили содержимое ведерного чугуна да еще пригрозили, что повесят на балконе рядом с жандармом за измывательство над трудовым народом.

Краснов засобирался домой, оставив в виде платы за приют грязное исподнее бельишко. В это время растрепанная свояченица влетела в избу с такой скоростью, словно за ней гналась свора голодных собак. Из ее причитаний и воплей Захар понял одно: все у нее сожрали, бесценный чугун разбит и пришел конец света.

Захар с тощим вещмешком подался на митинг к городской управе, с чисто крестьянской дотошностью вызнал, что к чему, и — была не была — пехом потопал по скрипучему снежку в сторону Большого Улуя. На счастье, его скоро догнали троицкие мужики на санях, и так, на перекладных, Захар к полудню третьих суток добрался в родную Кумырку. Весть о революции таежным пожаром полыхнула по причулымским селам.

Вечером в избу к Захару народу набилось, как на свадьбу. И в какой уж раз, дергая острым кадыком, Краснов рассказывал, как на митинге у городской управы с балкона каменного двухэтажного дома то ли большевик, то ли меньшевик в драповом пальто и мятой шляпе кричал, что царь-кровопийца свергнут и народ теперь пойдет в светлое будущее.

— Брешешь ты все, Захар, — набычился крепкий мужик, владелец маслобойки и мельницы Артамон Лузгин. — Мне вот сын Семен на днях письмо прислал с германского фронта. Пишет, что православные доблестно воюют за царя и Отечество. Откуда же бунту и смуте быть, коль войска за царя геройски стоят?

— Письмо от Семена в нашу глухомань небось три месяца добиралось. А за это время… — Краснов махнул рукой. — Нет царя — и точка. А с твоим Семкой я в одной роте служил, гибко гнул спину перед начальством, в стукачах ходил. И моли Бога, Артамон, чтобы он живым домой вернулся. Так он солдатам насолил, что и не от германской пули может погибнуть.

— Ну, мы это еще посмотрим, кому допрежь и от чьей пули погибать, — синим пламенем полыхнули глаза Артамона. — Сам, небось, дезертировал, на императора всякую ахинею несешь… Как бы за это не пришлось поплатиться, Захар.

Лузгин зло саданул дверь ногой и вывалился из избы. Марья в это время поднималась на крыльцо.

— И ты туда же, касатка, — осклабился Артамон. — Вот погодите, настоящие фронтовики возвернутся, они здесь порядок наведут.

Зря лютовал Артамон. Шло время, а порядком что-то и не припахивало. Приезжал из Ачинска уполномоченный Временного правительства, долго и натужно говорил о войне с германцами до победного конца, после этого ачинский военный комиссар мобилизовал несколько парней на эту самую войну, на том все перемены и кончились. А ближе к осени в Питере, как и во всей стране, большевики дали Временному правительству под зад, и в уезде установилась советская власть. Захара Краснова назначили председателем сельсовета, а Марью Доронину избрали секретарем комсомольской ячейки, которая вскоре образовалась в Кумырке.

Поначалу и советская власть особых перемен за собой не принесла. А потом кое-кому стало тошнехонько. У Артамона Лузгина в общественное пользование забрали маслобойку и мельницу. Таким же Макаром поступили с отцом Тимохи Корчагина, владевшим небольшой лесопилкой. Матвей Корчагин, набравшись белоголовой до дыма, несколько раз порывался спалить лесопилку, и его увезли в город два молчаливых человека в кожаных тужурках.

Вернулся Матвей из Ачинска через три месяца смирнее смирного, на его отощавшем заду свободно болтались штаны в клеточку, а на лице седовато-рыжие волосенки стояли под прямым углом. Дома он в один момент опростал полуведерную чашу жирных щей с бараниной и с урчанием навернул горшок пшенной каши с топленым молоком. Его жена Матрена, широко распахнув свои по-коровьи желтоватые глаза, с тихим ужасом смотрела, как набивал утробу ее оголодавший в городе муж. На семейном совете Матвей поведал, что отпустили его домой, взяв подписку: он, Корчагин, никогда и ни при каком случае не будет охаивать новую власть, а тем паче выступать против нее или помогать ее врагам.

— А ты, рыжий шкет, — Матвей потряс в воздухе кулаком, обращаясь к Тимохе, — чтобы больше никогда никаких похабных частушек про Советы не играл, а то от тебя и твоей гармошки одни белые пуговки останутся.

Слово, данное советской власти, Матвей Корчагин держал крепко. Когда Марья привела в его двор бойцов продотряда изымать излишки хлеба, бывший владелец лесопилки без шума открыл двери трех амбаров. И, видя эту его покорность, комиссар отряда Иван Коньков, наживший туберкулез в туруханской ссылке, взял у Корчагина зерна даже меньше, чем можно было взять. Да и в то время, когда грузили мешки, отворачивал в сторону свое лицо, на котором нездоровым цветом желтела кожа.

Зато Артамон Лузгин швырнул ключи от амбаров Марье под ноги и, задыхаясь от злобы, прохрипел:

— Грабьте… может, этот хлебушек вам поперек горла станет…

— Ну ты, шкура! — Лицо комиссара Конькова пошло малиновыми пятнами. — Подними ключи и отпирай амбары сам, если хочешь нынче ночевать в своем доме.

Уже стемнело, когда обоз с зерном выехал с подворья Лузгиных. И хорошо расслышала Марья лиловые от злобы слова Артамона, сказанные только ей одной:

— А тебе, шлюха, потаскуха комсомольская, Лузгины этого грабежа вовек не простят.

Через два дня у небольшой деревушки Карабановки продотряд комиссара Конькова был начисто перебит неизвестной бандой. А хлеб, так нужный голодающим Москве и Питеру, бандиты утопили в болоте. Трое суток Марья в составе оперативного отряда из Ачинска прочесывала тайгу, но где там… В этом зеленом безбрежном море без следа могли раствориться полки, а не то что два десятка конных