Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

оно являлось одним из самых захватывающих мест на земле – и по-своему прекрасным. Единственными признаками жизни были следы на белой пыли тропы, по которой мы шли: следы босых и обутых ног, следы копыт ослов и коз, скользящие изгибы, отмечавшие проползших змей. Некоторые из наиболее энергичных туристов тоже шли этой тропой, но с другой стороны, после посещения Долины. Единственными людьми, которых мы встретили, были египтяне, и все без исключения приветствовали нас с улыбкой и учтивостью, свойственными этому народу. Изящные (хотя и рваные) складки их пыльных одежд соответствовали пейзажу.

Как и мой супруг. Эмерсон, шагая бодро, держась прямо и сияя от предвкушения, чувствовал себя здесь как дома, а его повседневная одежда подчёркивала мускулистую фигуру гораздо лучше, чем официальный наряд, навязываемый в цивилизованных странах. Загорелая шея, обнажённые руки, развевавшиеся на ветру чёрные волосы – зрелище, способное взволновать любую женщину.

– Ты шутил, Эмерсон, да? Я согласна с тобой насчёт важности копирования записей, но то, что делаешь ты – это ещё и своего рода сохранение. Если бы ты не нашёл гробницу Тетишери, эти замечательные артефакты были бы украдены или уничтожены.

Эмерсон удивлённо посмотрел на меня. Затем его изящные губы изогнулись в улыбке.

– Моя дорогая Пибоди, беспокойство вполне в твоём стиле, но совершенно излишне, уверяю тебя. Ты когда-нибудь видела, чтобы я страдал от излишней самоуверенности?

– Никогда, – ответила я, улыбнувшись в ответ.

– Я самый счастливый человек на свете, Пибоди.

– Да, дорогой. Что значат несколько скучных могил? Мы здесь, где нам нравится быть, с теми, кого мы любим больше всего. – Я оглянулась через плечо. – Какое же это красивое трио, честное слово, и как они дружны друг с другом! Я всегда говорила, Эмерсон, что у них всё будет в порядке.

Из рукописи H:

Нефрет снова читала нотации.

– Ты уверял, что мы расскажем им после отъезда из Каира. А потом отложил до Луксора. Чего мы ждём? Согласна с Давидом: если нас будут ругать…

– Никаких «если» здесь быть не может, – мрачно перебил Рамзес.

– Тогда покончим с этим! Ожидание всегда хуже реальности.

– Не всегда.

– Для меня – да. Когда я сегодня утром посмотрела в зеркало, то обнаружила две новые морщины! Разве ты не заметил, какая я бледная и осунувшаяся?

Рамзес посмотрел на золотую головку у своего плеча. В таком настроении она была совершенно неотразима: топала ногами, словно капризный ребёнок, и ругала его голосом, в котором всегда слышалась нотка смеха.

– Нет, я не заметил, – ответил он.

– Да и не пытался. Я знаю, в чём дело. Ты хочешь доказать профессору и тёте Амелии, что можешь справиться с этой неприятностью без их помощи. Ты не хочешь показывать им папирус, пока не расскажешь, откуда он взялся, и не преподнесёшь им на блюдечке вора, живого или мёртвого…

Он был уверен, что никак не отреагировал, разве что чуть задержал следующий шаг, но Нефрет поймала себя на том, что ахнула, и повернула голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Я не хотела. Извини. Я думала, ты уже справился с этим.

– С чем?

Он пошёл быстрее. Она ускорила ходьбу, не отставая от него.

– Чёрт возьми, Рамзес…

– И не ругайся. Матушка этого не любит.

Нефрет остановилась.

– Ад и проклятие! – закричала она.

– Теперь она оглядывается, – с опаской сообщил Рамзес. – А отец сердито смотрит на меня через плечо. Не могла бы ты оказать мне любезность, перестав кричать и постаравшись выглядеть вежливой, пока я не угодил в серьёзные неприятности?

Нефрет бросила на него оценивающий взгляд. Затем она запрокинула голову и разразилась пронзительным сопрановым хохотом. Смех перешёл в ещё более пронзительный визг, когда Гор вонзил в неё все свои когти. Он не любил, когда ему кричали в ухо.

– И опусти на землю этого проклятого кота! – У Рамзеса чесались руки от желания вырвать зверя из её рук и проверить, всегда ли кот приземляется на лапы, когда его роняют с высоты. Однако он знал, что лучше не пробовать. – Ты не сможешь нести его всю дорогу до Долины, он весит почти двадцать фунтов.

– Не мог бы ты… – начала Нефрет.

– Я бы с радостью умер, чтобы угодить тебе, но не могу нести на себе этого ленивого хищника.

Нефрет взглянула на Давида, пристально вглядывавшегося в горизонт. Гор его абсолютно не интересовал. С мученическим вздохом она осторожно опустила Гора на землю. Кот злобно посмотрел на Рамзеса. Он знал, кто виноват в этом унижении, но уже давно обнаружил, что тяжёлые сапоги неуязвимы для зубов и когтей.

Они пошли дальше, кот следовал за ними. Рамзес знал, что Нефрет злится на себя за то, что бередит старую рану, и на него – за то, что он отказывается говорить об этом. Без сомнения, она была права: следовало бы открыто проявить свои чувства и принять утешение, которое девушка так жаждала предложить; но сдержанность была старой привычкой, от которой трудно избавиться. И, пожалуй, чертовски раздражающей привычкой для Нефрет, которая никогда не оставляла сомнений в своих чувствах к чему бы то ни было. Немного умеренности не повредит никому из них.

Она не хотела его расстраивать. Откуда ей было знать, что будет так больно, когда его застали врасплох? Теперь он редко думал о том отвратительном происшествии, за исключением редких случаев, когда кошмарный сон воскрешал в памяти все ужасающие подробности отчаянной борьбы во тьме и её невыразимого финала – звука костей и мозга, разбивавшихся о камень…[107]

Она молчала, отвернув лицо, и Рамзес продолжил разговор с того места, на котором остановился до её непреднамеренной ошибки:

– Признаюсь, я бы не прочь немного похвастаться, но надежды на успех мало. Мы движемся вслепую, и отчасти потому, что матушка и отец по-прежнему обращаются с нами как с беспомощными младенцами, нуждающимися в защите – особенно с тобой, Нефрет.

Рамзес пнул камень. Он пролетел за добрых два фута от Гора, но кот взвыл и перевернулся на спину. Нефрет подняла его, прижала к себе и промурлыкала ласковые слова. Рамзес хмуро посмотрел на Гора, который презрительно усмехнулся ему через плечо Нефрет. Так или иначе, Гор получил то, что хотел.

Они