Письма из тишины - Роми Хаусманн

Свидетель, который предоставил Даниэлю В. алиби, впоследствии отказался от своих показаний. На вопрос о причине Даниэль В. прервал интервью. В настоящее время 42-летний мужчина работает санитаром в доме престарелых. Об этом стало известно благодаря теперь уже удаленному профилю на одном из сайтов знакомств. В распоряжении «Абендблатт» оказался скриншот анкеты, с помощью которой Даниэль В. искал себе новую спутницу жизни. В ней он описывал себя как «верного» человека и «того, кто заботится и безоговорочно будет рядом – и в горе, и в радости».

По всей видимости, Даниэль В. давно забыл свою «великую любовь» и живет самой обычной жизнью, в то время как семья Джули Новак до сих пор не знает, что произошло с их дочерью и сестрой двадцать лет назад.

Для подкастеров из Two Crime это недопустимо: «Люди способны многое выдержать, – говорит Хендрикс. – Даже самая ужасная правда все равно лучше неизвестности».

Дополнительную информацию о деле вы найдете на нашем сайте, а также на портале www.twocrime.dertruecrimepodcast.de.

Если у вас есть сведения, касающиеся дела о пропаже Джули, вы можете сообщить о них – в том числе анонимно – на указанном сайте.

Особые приметы Джули Новак: рост 170 см, худощавое телосложение, длинные рыжие волосы. В ночь исчезновения была одета в белую пижаму с синими облаками.

На вопрос о новых уликах прокуратура ответила, что в настоящее время не видит оснований для возобновления расследования.

– Хм, – только и говорит полицейский, сидящий напротив.

Сижу на самом краешке стула, который он мне предложил. У меня трясутся колени, а он может сказать только «хм»?! Я ошарашенно смотрю, как полицейский опускает газету, которую я вручил ему в качестве доказательства, – прошло от силы полминуты. За такое время физически невозможно прочитать статью. Просто невозможно.

– Вы что, не понимаете?! – срываюсь я на крик и поворачиваюсь к нему затылком. – Мне пришлось накладывать швы! В волосах до сих пор засохшая кровь и следы антисептика. Кто-то напал на меня вчера вечером – прямо у дома! Кто-то, кто явно знал, где я живу!

Полицейский остается невозмутим. Он предлагает мне подать заявление. Я качаю головой, о чем сразу же жалею – череп взрывается болью при малейшем движении. Я надеялся поговорить с Конрадом Бергманом, но у стойки с бронированным стеклом мне сказали, что тот уже на пенсии, и отправили к другому сотруднику. К этому типу, который, похоже, даже близко не осознает масштабов того, что произошло вчера вечером у меня во дворе…

Я оборачиваюсь и тянусь к газете, которая лежит на столе. Буквы отсюда выглядят крошечными, текст вверх ногами – но я точно знаю, куда нужно ткнуть.

– Это был он!

Полицейский смотрит на имя, над которым застыл мой палец.

– Макс Бишоп-Петерсен, – медленно зачитывает он, потом снова смотрит на меня. – Автор статьи? Почему вы думаете, что на вас напал он?

Невольно вздрагиваю. Наверное, я надеялся, что мне не придется рассказывать историю целиком – ведь тогда придется признать, что нападение, по сути, спровоцировал я сам.

Я вспоминаю, как вчера вечером сидел с Куин, стыдясь вспышки гнева, которая захлестнула меня несколько часов назад и привела к роковой ошибке. Я решаю рассказать о том, что произошло, но умолчать о своей ошибке, поскольку последнее, что мне сейчас хочется слышать, – это что я сам виноват. Что, мол, неудивительно, что Бишоп-Петерсен пробрался ко мне во двор и ударил меня. Что это якобы «понятно», потому что я первым пошел в наступление. Но все могло закончиться не просто рассеченной головой, а трещиной в черепе. Я здесь – жертва, и я вполне мог погибнуть. Мог бы сейчас валяться мертвым у мусорных баков, пока кто-нибудь не наткнулся бы на меня через несколько дней. Не то чтобы я особенно держался за жизнь… но что стало бы с Куин? О ней бы никто не позаботился. Она бы тоже умерла.

– Как в статье и написано, я дал интервью только однажды. Газете «Берлинер рундшау». А взял его не кто иной, как Макс Бишоп-Петерсен. Он написал мне в «Фейсбуке»[2] – в то время у меня еще был аккаунт. Он казался другим – не таким, как репортеры, что в первые две недели после исчезновения Джули толпились перед нашим домом. В те времена мои контактные данные, включая адрес, можно было спокойно найти в справочнике. И вот репортеры стояли – с камерами и микрофонами – и орали через забор: «Где Джули? Что вы с ней сделали?» Это был настоящий ад. Я считал, что лучше молчать, – боялся, что они исказят мои слова и все станет еще хуже.

Они видели, как Тео Новак – отец Джули – объявился перед нашим домом и зарядил мне в лицо, когда я возвращался из магазина. Видимо, думал, что сможет выбить из меня признание. И никто из журналистов даже не попытался вмешаться. Никто! Все только глазели и снимали. Более того – подзуживали его! Я кое-как вырвался и убежал в дом. Он пытался вломиться следом – посмотреть, не прячу ли я Джули. К счастью, я успел запереть дверь. Потом, конечно, сразу позвонил в полицию. Они приехали и прекратили этот цирк. Все-таки тогдашний руководитель следственный группы, Конрад Бергман, уже заявил, что меня больше не считают подозреваемым. А если я не подозреваемый, то невиновен. По закону, по крайней мере. И никто не имел права вламываться ко мне домой или избивать меня. Я подал заявление на Новака, и репортеры тоже в итоге отвязались – но статьи продолжали выходить. Писали, что хотели. Например, что я контролировал Джули во время наших отношений, был жутко ревнивым, что после расставания якобы ее преследовал – сплошная ложь.

И вот примерно через год после ее исчезновения я получил сообщение от этого Бишоп-Петерсена. Он делал вид, что сочувствует мне. Писал, что не может себе представить, каково это – быть невиновным, которого все подозревают. И я, как дурак, повелся. Подумал: «Вот он – человек, который хочет услышать мою версию». Он даже пообещал вычеркнуть из списка вопросов все, о чем я не захочу говорить. Встретились мы в кафе. Я согласился еще и потому, что хотел, чтобы мама – она уже тяжело болела – прочитала эту статью. Чтобы увидела, что ее сын ни в чем не виноват. Что я хороший человек, которому просто не повезло…

Но Бишоп-Петерсен не сдержал обещания. Я решил прервать интервью, и он бросился