Охота на волков - Валерий Дмитриевич Поволяев

Лицо инспектора сделалось еще более кислым.

– Я взяток не беру, – сказал он.

– А это не взятка, – заявил лихой драйвер, – это таможенная пошлина.

– Документы на груз! – строгим тоном потребовал старший лейтенант. – На груз накладная должны быть… На-к-лад-ная, – повторил он по слогам.

– А разве вон тот высокородный талон на право беспрепятственного проезда с грузом не заменяет накладную?

Старший лейтенант вытащил из кучки документов, предъявленных ему армянином, запечатанный в прозрачный пластик талон, внимательно оглядел его. Вздохнул:

– Нет, не заменяет.

Армянин в темпераментном горском жесте воздел к небу руки:

– Вах-вах-вах! Что же мне делать? Пожаловаться начальнику, который выдал этот талон?

– Давайте посмотрим, что у вас в фуре, и, если там не лежат горой гранатометы «муха» и автоматы Калашникова, поезжайте дальше, так и быть.

Армянин опасливо покосился на невозмутимого Пыхтина, сидевшего рядом с каменным лицом, Пыхтин засек его взгляд и легонько смежил веки. Лихой водитель, ощущая холод, возникший глубоко в костях и быстро распространившийся по его телу, с хрустом потянулся и спрыгнул на землю.

– Ни автоматов, ни гранатометов в фуре нет. Пожалуйста, сейчас я открою. – Он сдернул с пояса большую связку ключей, подкинул в руке, безошибочно отстреливая взглядом нужный ключ, на лету перехватил его.

– И что же у вас в фургоне? – придирчиво поинтересовался старший лейтенант.

– Что, что, – ворчливо пробормотал армянин, – хозяин если узнает, что мы открывали фуру, и с вас и с меня спустит шкуру.

– Ну, до меня, думаю, он не дотянется.

– Еще как дотянется, – пообещал армянин, открывая тяжелую дверь фургона. – Здесь – машина, потребовавшая быстрого ремонта, и больше ничего нет.

Внутри фуры горел свет, по бокам были поставлены скамейки, пахло свежей краской, с назойливым металлическим звоном работал мотор сильной вытяжки. На скамейках сидели люди с инструментами в руках и, не обращая внимания на открывшуюся дверь, шустро обрабатывали корпус жигуленка, стоявшего в фургоне.

Сиреневую «пятерку» было уже не узнать, она успела изменить свой цвет – стала белесо-синей, пастельной, с бриллиантовым блеском, лишь багажник еще не был перекрашен, на колеса были надеты новые колаки, с задка снят старый номер, новый лежал под бампером.

– Це-це-це! – восхищенно поцокал языком старший лейтенан – он все мигом понял, покрутил головой, словно бы не верил тому, что видел – не встречался еще с такой слаженной, хорошо организованной работой. – Це-це-це! – Расставил кривоватые прочные ноги, обутые в плохо начищенные сапоги, оглянулся на двух своих земляков, с растерянными лицам стоявших у «Москвича», и потянулся к кобуре пистолета.

Владелец «Москвича» был прав: кобуру надо было расстегивать раньше. В глазах старшего лейтенанта возникло обреченное тоскливое выражение, рот приоткрылся, обнажив чистые крепкие зубы.

Он не успел вытащить пистолет из кобуры – из кабины фуры раздалась короткая автоматная очередь, пули отбили тело инспектора в кусты, он буквально унесся туда по воздуху, словно торпеда, только подметки старых сапог мелькнули – мелькнули и исчезли. Кусты вздрогнули испуганно, принимая страшный груз, раздвинули ветки и тут же сдвинули их вновь.

Пыхтин молча перевел ствол автомата на преследователей.

– Не на-ада-а, – закричал владелец жигуленка, прижимая к голове обе руки. – Мы ничего не видели, ничего не знаем, ничего никому не скаже-е-е…

Автоматная очередь оборвала его крик, он скорчился, складываясь вдвое, будто у него была переломлена спина, застонал сдавленно, жалобно, запрокидывая голову назад, ловя быстро гаснущими глазами небо, пытаясь понять, что произошло, и произнести напоследок хотя бы изначальные слова молитвы – ведь без молитвы уходить с земли нельзя, упал в пыль обочины, задергался в ней, пачкая себе лицо, руки, одежду.

– Я не буду, я не буду, я ничего не видел, – бессвязно прокричал последний оставшийся в живых – владелец древнего «Москвича», загородился от Пыхтина рукой, чтобы не видеть его. Попятился назад. – Я не буду…

– Как же, не будешь, – усмехнулся Пыхтин, снова нажал на спусковую собачку автомата.

Тот коротко, приподнимая окрасившийся слабой желтизной ствол, залаял, отплюнулся свинцом, просек жалобно кричавшему мужчине руку, выломал несколько неестественно белых, словно пластмассовых, не окрашенных кровью костяшек, расколол, как и инспектору, череп – Пыхтин любил стрелять в голову, по глазам, рту, чтобы ничего не оставалось от портрета, чтобы человека нельзя было узнать – сталкиваться со взглядом жертвы у него не было никакого желания, хотя иногда тянуло посмотреть, и тогда Пыхтин делал исключение.

Как сделал исключение и для этого человека. Впрочем, ничего интересного во взгляде умирающего человека он не увидел – только потустороннюю тусклоту да кровь, вытекшую из пробитого пулей глазного яблока.

Всего одна минута понадобилась Пыхтину, чтобы уложить трех человек.

– Ну ты и мастер! – восхищенно пробормотал водитель-армянин.

– Ага, лучше не попадаться, – спокойно произнес Пыхтин, опуская автомат и зорко исследуя взглядом округу – нет ли где людей? Если есть, то и их придется убрать – свидетелей в таких делах оставлять нельзя. Округа была пуста. – Закрывай дверь фуры и поехали отсюда! – Он выпрыгнул из кабины, сделал широкий тяжелый шаг к кустам.

– Да-да, – не выдержав, заторопился лихой драйвер, завращал в веселом ошалении глазами, кинулся закрывать дверь вагона.

Мастера, сидевшие внутри, даже головы не повернули, не полюбопытствовали, что происходит, они корпели над жигуленком, будто роботы, вкалывали, не отвлекаясь на «мелочи».

Старший лейтенант лежал на спине, закинув за голову руки, словно собирался поспать немного, изувеченная голова источала кровь. Пыхтин склонился над ним, уголки его рта брезгливо дернулись, сползли вниз – в нос шибануло запахом свежей крови, а этот дух Пыхтин не любил.

В Афганистане были люди – такие же, как и он, солдаты, которые шалели от свежей крови, делались пьяными, глаза у них начинали радостно блестеть, а Пыхтин не любил, на душе от этого духа появлялась тяжесть, становилось сумеречно, в ушах возникал противный протяжный стрекот, и он старался отделиться от людей, уединиться, забыть страшный запах, хотя на войне это совершенно невозможно.

Попадались также солдаты, которые любили добивать жертву руками, душили людей – в этот момент жертва обязательно напрягалась, человек изо всех сил старался освободиться от убийцы, – в момент убийства происходил большой выброс энергии и убийцы потом признавались, что эта энергия подпитывает их, словно спиртное или высокосортный шоколад, прибавляет сил, а в душе возникает невольная гордость, восхищение самим собой. Пыхтин таких солдат не понимал.

Если честно, ему хотелось сейчас одного – чтобы быстрее наступил момент, когда он отстреляется раз и навсегда и уедет из этого города, переселится в Москву и начнет там новую жизнь.

– Прости, старлей, – пробормотал он, отводя взгляд от старшего лейтенанта, –