Мутные воды - Дженнифер Мурхэд

вещицу, которую, похоже, обязательно должна была взять с собой. Она холодит мне пальцы. «Оставь это там, где оно лежит», – говорю я себе. Кладу вещицу обратно в косметичку и накрываю ее полотенцем.

Еще не успев спуститься вниз, я набираю мамин номер.

– Мама, твой босс в Брокен-Байу носил черную ковбойскую шляпу? – спрашиваю я, услышав в трубке ее тяжелое дыхание.

– С чего это ты вдруг вспомнила о какой-то шляпе?

Она кашляет, затем раздается стук, и связь обрывается.

– Мама? – Я смотрю на телефон, снова набираю ее номер, но на этот раз сразу включается автоответчик. Мама умеет мастерски симулировать неуклюжесть, когда ей это нужно.

Я выхожу через кухонную дверь на задний двор, яркое солнце светит мне прямо в лицо. Я снова набираю мамин номер.

– Уилламина, что происходит? – спрашивает она вместо приветствия.

– Нам нужно поговорить.

– Ты ничего похуже придумать не могла? Я еще даже не обедала.

Я смотрю на сухую землю на заднем дворе и вспоминаю теплицу, которая стояла там раньше. Растения вызревали там под песни Долли Партон, внутри пахло землей и удобрениями.

– Мы не закончили разговор о той машине.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Что мы натворили тогда? – Мой голос звучит ровно, но руки начинают дрожать.

Проходит несколько секунд.

Я останавливаюсь рядом с деревом – наверное, это самый старый дуб на участке. Ствол у него толщиной с бункер для хранения зерна, с ветвей свисает сухой испанский мох.

В трубке раздается пронзительный мамин голос:

– Мы сделали то, что должны были сделать!

Я прижимаю руку к коре дуба, надеясь обрести хоть немного уверенности. Разговаривая с Кристаль Линн, я начинаю ощущать себя воздушным шариком, наполненным гелием.

– Не кричи, пожалуйста. Просто поговори со мной, мама.

– Не говори со мной так, я не твоя пациентка! – бросает она. – Я-то тебя хорошо знаю. Я знаю, что ты за человек. И знаю, что, если расскажу тебе всю историю, ты просто скажешь, что я вру. Ты всегда утверждаешь, что я вру. Вру о том, вру об этом. Вруша-вруша, соленые уши.

Я держусь на ногах только благодаря старому дереву. Если раньше у меня и были сомнения, что мама перестала принимать лекарства, то теперь эти сомнения исчезли. Придется позвонить ее врачу. Но сначала мне нужно ее успокоить. Возможно, я больше никогда не найду в себе готовности выслушать ее рассказ о той ночи.

– Обещаю, я не буду говорить, что ты врешь, – тихо произношу я. – Я действительно хочу услышать, что ты расскажешь об этом.

Долгая пауза. Я слышу только ее дыхание – тяжелое, неровное, словно она только что вернулась с пробежки.

– Не знаю даже, с чего начать.

– Ничего страшного, мама. Просто начни с самого начала.

Она откашливается.

– Мейбри была расстроена в тот вечер, когда ты ушла с тем парнем.

Я сильнее прижимаюсь к старому дубу. Помню, мама тоже была расстроена – хотя она скорее ревновала. Если вспомнить, как она схватила Мейбри за руку. С каким вызовом посмотрела на меня, сидя за рулем машины. «Ждать не буду!»

– Куда ты ездила в тот вечер? – спрашиваю я, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти.

– В бар.

– С Мейбри? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, но в нем тоже возникает напряжение.

– Ага. Она спала в выгородке, пока мы с боссом пили.

Мой желудок сжимается в комок. Тот рисунок в альбоме Мейбри. Мама и мужчина.

– Какого черта?

– Слушай, в этом не было ничего плохого. Владелец бара был мне знаком.

Я на миг смыкаю веки. Ничего плохого для нее – но не для Мейбри. Я открываю глаза.

– А что потом?

– Потом босс попросил подвезти его обратно в офис. Вот я и подвезла.

– Во сколько это было?

– Не знаю. Столько лет прошло. Зачем тебе понадобилось ворошить прошлое?

Я игнорирую ее вопрос.

– Значит, ты подвезла своего босса?

– Да.

– Ночью, в пустой офис.

– Уилла, я… да… я его подвезла.

– И взяла с собой Мейбри.

– Да, Мейбри была со мной.

– Почему у тебя в ту ночь был синяк на лице? – спрашиваю я, надеясь сбить ее с толку и получить честный ответ.

– А разве он был?

– Был.

– Я не помню.

А вот и вранье. Я слышу запинку в ее голосе, паузу – она пытается придумать, что сказать дальше.

– Ладно, давай вернемся к той поездке. – Я с силой прижимаю ладони к глазам. – Что случилось после того, как ты отвезла его к офису? Он ушел? Или зашел внутрь?

– Э-э-э… нет… да. Вроде того.

– Мама, не испытывай мое терпение. Ты должна рассказать…

– Он упал, ясно?

– В каком смысле «упал»?

Мама громко, с влажными хрипами кашляет в трубку. Способность говорить она обретает только через несколько минут.

– Ну-у… – тянет она, – я пошла следом за ним к входной двери, он открыл ее и выключил сигнализацию, а потом прошел в дальнее помещение. Какое-то время он там возился, и тут я услышала громкий стук. Я побежала туда и увидела, что он лежит на полу. Судя по всему, ударился головой и наглухо вырубился. А сейф был распахнут настежь.

Я делаю долгий, медленный вдох и выдыхаю в трубку:

– Значит, ты его ограбила. – Это не вопрос.

– Уилламина, этот человек задолжал мне жалованье. Я увидела в этом шанс получить деньги, которые мне причитались, и я им воспользовалась.

Теперь мне уже нечего сказать.

– Уилламина?

– Почему ты оставила машину там, перед офисом?

– Мейбри не захотела снова садиться в нее. Ты же знаешь, какая она была. Поэтому мы пошли домой пешком, а по дороге домой мне пришла в голову идея избавиться от машины и получить страховую выплату. Я действительно думала, что мы сможем легко все это провернуть.

Легкие деньги. Личная Атлантида Кристаль Линн. То, о чем она вечно говорила. Вечно искала, но так и не нашла.

– И ты отправила меня к тому офису?

– Совершенно верно. Чтобы ты забрала машину.

«С человеком, находящимся без сознания, в…» Я обрываю эту мысль.

– Офис был пуст, там не было никакого мужчины, мама.

– Вот как? Он наверняка пришел в себя и удрал.

Мне хочется кричать от злости. Мне хочется колотить телефоном по дубу, пока он не разлетится вдребезги. И большая часть этой злости – на саму себя. Как я могла согласиться на то, что велела мне сделать пьяная, почти невменяемая мать? Почему я не вызвала полицию, едва увидев ее разбитое лицо? Почему я все эти годы убеждала себя, будто то, что я сделала в ту ночь, не имеет