Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

Замыкал шумную процессию болезненного вида юноша – снова не обошлось без плода тайной страсти, на сей раз между полковником Знаменским и майором Кибрит (последняя, по счастью, женщина, уточнил мистер Харрис).

К сожалению, переводчику удалось донести до британцев далеко не всё из того, о чем так увлекательно рассказывали гости из России. Остались непроясненными такие понятия, как тунеядство, пьянство на производстве, фарцовка заграничным шмотьем и паленая водка, а предположение мистера Харриса о том, что в детскую комнату милиции милиционеры приводят своих детей, если их не с кем оставить дома, вызвало откровенный гогот делегатов. В общем, как Дэни уже, наверное, понял, общение с русскими выдалось очень теплым. Настолько, что мистеру Харрису с превеликим трудом удалось от них отделаться. И ему не хотелось бы еще когда-нибудь оказаться в ситуации, когда приходится отказывать людям, прибывшим настолько издалека и исполненным таких ожиданий, что прямо у него на глазах меж ними устроилась перебранка из-за порядка очереди, в которую они выстроились, дабы передать уважаемому редактору свои бумаги. Во всяком случае, Хьюзу следует понять, что его руководитель нуждается в передышке.

Понять означало уловить оба смысла прозвучавшей просьбы. Именно так это расценил Дэни. В тактическом плане она подвела итог разговору, завершив бессмысленную пытку. Стратегически передышка обещала выдаться, по всей видимости, бесконечной, что означало крах его замысла. О Холмсе можно забыть и радоваться хотя бы тому, что мистер Харрис всё еще выражает надежды и делится ими, вместо того чтобы указать ему на выход. Прежняя рутина – та самая, готовность отдаться которой без остатка он изображал столь старательно, – встала перед глазами, и Дэни, лишившись тепла сказки, ощутил даже не скуку или бессилие: возвращение неотличимых друг от друга будней откровенно пугало.

Он послушно кивнул и собрался уже повернуться и выйти, но мистер Харрис неожиданно резво поднялся со своего ложа, прошел в тот угол, куда бросал конверты, и, подобрав их, вернулся. Ложиться, однако, не стал, а в задумчивости постоял у стола.

– Вот что я вам скажу. Не всегда есть смысл возражать против того, чтобы вас пытались водить за нос. Зачастую возражения – непростительная роскошь. – И посмотрев на понурую физиономию Дэни, неожиданно усмехнулся. – Пусть себе развлекаются. Вам бы, кстати, тоже не помешал вид повеселее. Что вы так скисли? Неужто подумали, что я сверну лавочку из-за такой ерунды?

Дэни отказывался верить своим ушам. Возрождение быстротой застало его врасплох так же, как до того – казусы. Он не понимал, пока мистер Харрис не предложил ему зарубить себе навсегда где хочет: тираж – единственная святыня, достойная поклонения.

– Мы на плаву, всё остальное – чепуха. Скажу вам откровенно, Хьюз, ваши бумаги спасли газету. По крайней мере, на некоторое время. Последний год мы продержались лишь тем, что владельцы тешили себя надеждой продать нас. В противном случае нас давно бы разогнали. Но теперь, когда мы утерли им носы, об этом не может быть и речи. Продолжаем печатать, будущее покажет, кто прав. Что у вас на очереди?

– «Знак четырех» и «Желтое лицо»[2].

– Готовы сдать в набор?

– Хоть завтра.

– Отлично.

Открывшаяся Хьюзу впервые столь отчетливо драма вокруг несчастной «Финчли-ньюс» сжала его сердце, и через эту боль он мгновенно повзрослел. Редакция вдруг стала родным местом, садом, который надо во что бы то ни стало спасти от гибели, и он не обратил внимания на похвалу, о которой когда-то мог только мечтать. В тревоге за одного лишь Холмса ему стал отчетливо виден собственный эгоизм. До сего дня ему как-то не приходило в голову, что мало было отыскать эти призраки прошлого и их сказочные письмена. Маленькая бесстрашная «Финчли-ньюс» призвала их из небытия сюда, в реальный мир, под свой гостеприимный кров, чтобы их голоса были услышаны. Как это странно – заниматься общим делом и обнаружить настоящую пропасть в подходах. За всё время работы здесь Дэни впервые сделал вывод не в свою пользу.

Сегодня мистер Харрис открылся ему с той стороны, что позволяла увидеть кое-что поважнее главенствующего положения. Присовокупив к почету и возможностям – верным спутникам высокой должности – еще и кое-что, наводящее на мысль о миссии, его начальник не просто избежал убожества, – он вознесся. Пока Дэни с разной степенью успеха убеждал себя, что Холмс ни в коем случае не является его билетом в рай, пропуском в высший свет журналистики, думы мистера Харриса были заняты совершенно другим. Гость спасет хозяина, давшего убежище. Холмс вызволит из беды их всех, и Харрису не придется объявлять своим сотрудникам об их увольнении.

– А дальше? – спросил Дэни, имея в виду, что при всем многословии доктора Уотсона и инспектора Лестрейда их дневники не бесконечны. – После публикации? Что потом?

– Потом? – Мистер Харрис со скорбным презрением оглядел вернувшуюся на стол пачку конвертов. – Потом, по всей вероятности, возьмемся и за это.

Глава первая, в которой личная жизнь доктора Уотсона перестает быть его личным делом, а совершенству Холмса дается научное обоснование

Из дневника доктора Уотсона

Когда я вошел, они разговаривали. Вернее, говорила молодая женщина. Негромко, но как-то по-особенному выразительно. Дверь из прихожей в гостиную была открыта, и я не только отчетливо уловил волнение в ее голосе, но и странным образом им заразился. Почему-то захотелось развернуться и потихоньку улизнуть назад на улицу, чтобы избежать их компании. Впервые за всё время нашей с Холмсом деятельности я испытал необъяснимую потребность уклониться от встречи с клиентом. Вернусь попозже, и Холмс мне всё расскажет. Раздумывая над тем, удобно ли будет исчезнуть, если мое появление не осталось незамеченным, я застрял в нерешительности возле вешалки, куда уже успел пристроить шляпу. В последнее время промедление подводит меня куда чаще, чем поспешные промахи. Ушли в прошлое славные времена, когда горячее желание принести пользу Холмсу затмевало опасения причинить вред по тому же адресу. Ушли, как только я окончательно убедился, что навредить можно даже такому великому человеку, казалось бы, надежно защищенному могуществом своего интеллекта, и что у меня это получается гораздо успешнее, чем у кого бы то ни было. С тех пор во мне развилась беспросветная рассудительность. Я уже не бросаюсь сломя голову исполнять поручение Холмса, вернее я продолжаю ломать ее, но на иной лад: взвешиваю, прикидываю, предусматриваю наперед, стараюсь учесть абсолютно все последствия и в итоге не могу заставить себя тронуться с места, а Холмс тем