Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой - Николай Свечин

— Внешность нападавшего не разглядели? Может, особые приметы?

— Ой, простите, хотел с того начать. Но пребываю в таком волнении… У него мизинца не хватает на левой руке.

— Что ж молчали? — Крутилин два раза дернул за сонетку.

Буквально через секунду — сыскная занимала весьма скромное помещение в Адмиралтейской части — в кабинет зашел делопроизводитель.

— Дело Колударова. Живо, — велел Крутилин.

— Старшего? — уточнил подчиненный.

— Младшего, — рявкнул Иван Дмитриевич.

Поиски заняли минут десять. На подшитом к делу фотографическом портрете Петрунькин опознал нападавшего. Крутилин снова дернул за сонетку, теперь не два, а всего лишь раз, и в кабинет зашел чиновник для поручений Яблочков.

— Пора тебе размяться, Арсений Иванович. Бери двух агентов, только обязательно с револьверами, и лети в Пески. Задержишь там сего голубчика. — Крутилин указал на фотопортрет.

— Адрес?

Крутилин пролистнул дело. Адрес почему-то не указан. Как выглядит дом, Иван Дмитриевич помнил, но вот улицу и номер, хоть убей:

— Сам покажу.

Крутилин велел агентам обогнуть старый одноэтажный домик и занять позицию на задворках — младший Колударов прыток: и с чердака способен сигануть, и через окно выбраться. Сам же в сопровождении Арсения Ивановича прошел к двери и постучал. Им открыл плешивый старик, одетый в рубаху навыпуск и старые с дырками портки.

— Никак Иван Дмитриевич? — спросил он, заслоняя ладонью яркое зимнее солнце.

— Не ждал?

— А в честь чего? Для сыскарей я ужо помер. Давно на пенсии. Только не платят ее почему-то. Хе-хе…

Когда Минай Колударов в силе пребывал, зарабатывал на жизнь грабежом. Да столь ловко, что на каторгу так и не попал. Когда же по возрасту от лихих дел отошел, эстафету перенял его сынок.

— Поговорить надо, — заявил Крутилин.

— Ну говори, только, не обессудь, слышу плохо, через слово.

— В дом пошли…

— Не прибрано, старица моя болеет…

— А Васек вам на что?

— Кто-кто?

— Васек.

— Значит, и у тебя с памятью беда. Я-то думал, у одного меня расстройство. Ты ж, Иван Дмитриевич, Ваську в арестантские пристроил. Неужто забыл?

— Вышел уже.

— Вышел? Счастье-то какое. Феклушка, Васечку отпустили!

Тут у Крутилина терпение закончилось:

— Хватит, Минай, кончай балаган. Пошли в дом.

А Яблочков для убедительности сунул в бок Колударову револьвер.

— Сплошное нарушение правов, — пробурчал тот, однако посторонился.

Из светлицы раздался старушечий голос:

— Кто к нам? Дохтор?

— Крутилин, — громко крикнул ей Колударов.

Супружница от такого известия раскашлялась.

— Говорю, больна, а ты не веришь. Чахотка у Феклы, — горестно посетовал хозяин дома.

Через сени прошли в светлицу. Старуха лежала на печи, из-за кашля даже не поздоровалась.

— А ну, спустись, — скомандовал ей Крутилин.

— Пожалейте умирающую, господин начальник. Али вы нехристь? — заступился за супругу Колу­даров.

— Ты на жалость мою не дави, — посоветовал ему Иван Дмитриевич. — Скажи лучше, где Васек, тогда от Феклы и отстану.

— Знать того не знаем, — ответил Колударов, не отводя глаз от сверлящего его взглядом Крутилина.

Яблочков подошел к печи, схватил старуху за тощую руку:

— Спускайся вниз.

Та, не переставая кашлять, спустила ноги, накинув платок на плечи.

— Возьми ухват, привстань на табурет, пошевели им поглубже, — приказал Арсению Ивановичу Крутилин.

— Никого, — доложил Яблочков, в точности исполнив поручение.

— Что я говорил… — начал было Колударов, однако начальник сыскной его оборвал:

— Заткнись. — И на Феклу прикрикнул: — И ты, дура, заткнись со своим кашлем, не то пристрелю…

Старуха в ужасе замолкла. Зато храп, что чудился Крутилину с самого входа в дом, стал слышен отчетливей. Только вот откуда раздается?

— Подпол, — понял Яблочков.

Сыщики огляделись. Пол настелен из длинных досок. Где же лаз?

— Сундук, — догадался Арсений Иванович и ремингтоном указал на него. А Фекла неожиданно обеими руками вцепилась в его оружие. Яблочков растерялся — если бороться, так и пристрелить недолго. Или старуху, или себя.

Крутилин достал револьвер и приложил к голове Миная:

— Фекла, не дури.

— Отпусти, — вторил ему Колударов. — Видать, такая у Васьки судьба. Не успел выйти, как идти опять.

— В этот раз на каторгу его упеку, — пообещал Крутилин. — Потому что совести у Васьки нет. Последнее отымает. Да у кого? У умирающего ребенка!

— Молодой потому что, аще без понятий, — согласился Минай.

— Отодвинь сундук и вели выходить.

Васек, пошатываясь из стороны в сторону, вылез, спьяну полез к Крутилину целоваться. Его отец сел на сундук и обхватил голову руками. Старуха принялась собирать сыночка в казенный дом. Тот, глупо улыбаясь, пытался ее успокоить:

— Не волнуйтесь, маманя, не впервой. Примут как родного.

Яблочков обыскал негодяя. Из похищенных шести рублей остался один.

Крутилин вытащил из бумажника червонец с полтинником и протянул Яблочкову:

— Я с агентами доставлю арестованного, а ты езжай на Староневский. Лавку Тышова знаешь?

— Где игрушки?

— Ага! Купишь там машинку швейную и лошадку красненькую…

— Парнокопытное Никите Ивановичу предназначено? — предположил Арсений Иванович.

— Как ты догадлив! Лошадку отвезешь на Кирочную. Только поаккуратней, чтоб Никитушка не увидел. А машинку доставишь в сыскное, вечерком Петрунькину занесем.

Младший Колударов усмехнулся:

— Поцарапать ее не забудь. Фраерок траченую хотел.

Крутилин не сдержался, врезал так, что Васька упал.

Вечером опять бумаги, опять посетители. Последним вошел старик Колударов.

— Чего тебе?

— Хошь на колени встану?

— Что я тебе, икона? Говори, зачем пришел. Только быстрей.

— Отпусти Васечку. Клянусь, больше о нем не услышишь.

— В монахи пострижешь?

— В монастыре Васечке делать нечего, плохо у него с послушанием. Строго-настрого ему запретил шалить до отъезда. А Василию хоть плюй в глаза, все божья роса. Послал вчера за лекарством, а он решил деньжат срубить по легкой… Из-за чертовых шести рублей теперь мать угробит. Не поедет она без него.

— Куда не поедет?

— В Крым. Дохтора говорят, только там Фекла поправится. Отпусти Ваську, Иван Дмитриевич. А я твоему терпиле тиснутые алтушки возмещу. И сверху подкину. А тебе барашка ­зашлю…

— Еще слово, рядом с Васькой посажу…

— Черствый ты человек, Иван Дмитриевич. А ведь и у тебя сынок подрастает, — сказал в сердцах Колударов, выходя из кабинета.

Коллежский регистратор Петрунькин тоже попытался плюхнуться на колени, но и ему Крутилин сделать этого не позволил. А уходя, сунул несчастному червонец, чтобы с долгами рассчитался — судя по обстановке в полуподвале, заложил он все, что только мог.

— Нет, не приму. Вы небось жизнью из-за меня рисковали. Это я вас должен благодарить…

— Не от меня деньги, — соврал Иван Дмитриевич. — От юнца без мизинца. Как услышал про вашу дочь, стыдно стало, попросил передать…

— Вы вернули мне веру в человечество, Иван Дмитриевич, — обрадовался Петрунькин, принимая красненькую. — До вчерашнего вечера был уверен, что все на свете люди добры и совестливы. И только ужасные обстоятельства толкают некоторых из них на преступления. Однако, пережив ограбление, озлобился и засомневался. Теперь понимаю, что был не прав…

Крутилину очень хотелось возразить. Мол, а ваши обстоятельства разве не ужасны? Почему тогда сами не промышляете на большой дороге? Однако сдержал себя.

Петрунькин нагнал сыскарей на улице:

— Извините. Вынужден червонец вернуть. Принять его не могу. Вдруг заработан нечестно?