Я тебя найду - Харлан Кобен

Но теперь…

Звучит звонок. В зал возвращается охрана, и Курчавый кладет руку мне на плечо:

– Время вышло.

Рейчел быстро сует фотографию обратно в конверт. От этого меня пронзает тоской, желанием снова увидеть фото, страхом, что все обернется миражом; не смотреть на снимок пусть даже несколько секунд – это как всеми силами пытаться не закурить. Я пытаюсь выжечь на подкорке образ моего мальчика, но лицо его тает понемногу, как последнее мгновение сна.

Рейчел встает:

– Я остановилась в мотеле дальше по шоссе.

Я киваю.

– Вернусь завтра, – говорит она.

Мне вновь удается кивнуть.

– И как бы это ни прозвучало, я тоже думаю, что это он.

Я открываю рот, чтобы поблагодарить ее, и не могу выдавить ни слова. Но это не важно. Рейчел разворачивается и уходит, а Курчавый сжимает мое плечо.

– О чем болтали? – спрашивает он.

– Сообщи надзирателю, что мне надо его видеть.

Курчавый скалит зубы, похожие на мятные пастилки.

– Заключенным не положены встречи с надзирателем.

Я встаю, встречаюсь с ним взглядом – и улыбаюсь впервые за много лет. Настоящей улыбкой. Курчавый невольно делает шаг назад.

– Со мной он захочет встретиться, – говорю я. – Ты только сообщи.

Глава 3

– Дэвид, чего ты хочешь?

Надзирателя Филиппа Маккензи мой визит явно не радует. Его офис выглядит по-спартански, как во всех таких учреждениях. В углу – портрет губернатора и шест с американским флагом. Стол – серый «металлик», чисто функциональный, как у моих учителей в начальной школе. Справа на столе латунный набор – часы-ручка-карандаш из подарочного отдела «Ти-Джей Макс». За спиной надзирателя высятся, как сторожевые башни, два высоких одинаковых шкафа для документов, также из серого металла.

– Ну?

Я тщательно репетировал свою будущую речь, но все же говорю не по сценарию. Стараюсь поддерживать ровный, четкий и монотонный, даже профессиональный тон. Так я придам своим, без сомнения, безумным словам хоть какую-то разумность. Надзиратель, к его чести, сидит и слушает – и приходит в изумление далеко не сразу. Когда я замолкаю, он откидывается на спинку стула и отводит взгляд, делая несколько глубоких вдохов. Филиппу Маккензи уже за семьдесят, но выглядит он так, словно все еще способен голыми руками сломать железобетонную стену вокруг тюрьмы, – с его-то мощной грудью, с округлыми, словно шары для боулинга, плечами, между которыми зажата лысая голова, явно не нуждающаяся в наличии шеи. Огромные грубые ладони упираются в стол, как два тарана.

И вот он смотрит на меня выцветшими голубыми глазами из-под густых седых бровей.

– Ты же это не всерьез, – произносит он наконец.

Я сажусь ровно.

– Это Мэттью.

Он отмахивается от моих слов гигантской рукой:

– Да будет тебе, Дэвид. Ты что, лапши пытаешься мне навешать?

Я лишь смотрю на него в упор.

– Лазейку ищешь, стало быть. Как и любой заключенный.

– Думаешь, я тут комедию ломаю, только бы меня выпустили? – Я изо всех сил стараюсь не сорваться. – Думаешь, мне так уж охота выбраться из этой помойки?

Филипп Маккензи вздыхает и качает головой.

– Филипп, – говорю я, – где-то там мой сын.

– Твой сын мертв.

– Нет.

– Ты убил его.

– Нет. Я могу показать тебе снимок.

– Тот, который принесла твоя невестка?

– Да.

– Ага, ясно. И я должен поверить, что какой-то там мальчик на заднем плане – это твой сын, убитый в возрасте трех лет?

Я молчу.

– Но предположим… не знаю, допустим, я поверю. Хотя вряд ли. В смысле, это ведь невозможно, даже ты это признаешь. Однако представим, что тот пацан – действительно вылитый Мэттью. Говоришь, Рейчел пропустила фото через программу для состаривания лиц, верно?

– Верно.

– Так откуда ты знаешь, что она просто не прифотошопила его возрастное лицо на снимок?

– Что?

– Фотографии очень легко подделать, ты в курсе?

– Шутишь, да? – хмурюсь я. – Зачем ей это делать?

– Погоди-ка. – И Филипп Маккензи вдруг замирает. – Ну конечно.

– Что?

– Ты не знаешь, что стало с Рейчел.

– О чем ты говоришь?

– О ее карьере в СМИ. С ней покончено.

Я ничего не говорю.

– Ты и вправду не знал?

– Это не важно, – говорю я, хотя это, конечно же, не так.

Я наклоняюсь вперед и пронзаю взглядом человека, которого всю жизнь знал как дядю Филиппа.

– Я тут уже пять лет, – произношу я самым размеренным тоном, на какой способен. – Сколько раз за эти годы я просил тебя о помощи?

– Ни разу, – подтверждает он. – Но это не значит, что я тебе не помогал. Думаешь, то, что тебя поместили именно под мой надзор, просто совпадение? Или то, что ты до сих пор торчишь в изоляторе? А ведь те парни ждали твоего возвращения в общую камеру, даже после избиения.

Меня избили спустя три недели тюремного заключения. Я и впрямь содержался не здесь, а в общей камере, но однажды четверо мужчин (мощь их либидо не уступала телесной мощи) зажали меня в душе. В душе. Куда уж тривиальнее. Изнасилования не было. Никаких сексуальных мотивов. Ребята просто искали, кого избить, примитивного кайфа ради, – а разве можно пройти мимо новой знаменитости, папаши-детоубийцы? Они сломали мне нос. Разбили скулу. Моя треснувшая челюсть хлопала, как дверь без петель. Четыре сломанных ребра. Сотрясение мозга. Внутреннее кровотечение. Плохо видящий правый глаз.

В изоляторе я провел два месяца.

Тогда я вытаскиваю туз из рукава:

– Ты должен мне, Филипп.

– Поправка: я должен твоему отцу.

– Теперь это одно и то же.

– По-твоему, эта привилегия переходит от отца к сыну?

– Как бы на это ответил папа?

Филипп Маккензи вдруг принимает огорченный и усталый вид.

– Я не убивал Мэттью, – говорю я.

– Заключенный, уверяющий, что невиновен. – Он с легкой улыбкой качает головой. – Это что-то новенькое.

И Филипп Маккензи встает со стула, поворачивается к окну. Смотрит на лес за тюремным забором.

– Когда твой отец узнал о смерти Мэттью… и хуже того – о твоем аресте… – Его голос стихает. – Скажи мне, Дэвид. Почему ты не сослался на временное помешательство?

– Думаешь, мне так важно было найти юридическую лазейку?

– Да какая лазейка, – говорит Филипп, теперь с сочувствием в голосе, и оборачивается на меня. – Это было помутнение. В голове у тебя перемкнуло. Найдись хоть какое-то объяснение, мы бы тебя только поддержали.

У меня начинает стучать в висках – то ли избиение дает о себе знать, то ли так на меня действуют слова Филиппа. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох:

– Выслушай меня, прошу. Это был не Мэттью. И как бы там ни было,