Человек-кошмар - Джеймс Х. Маркерт

Богу в минуты отчаяния. Осторожничают. Ходят вокруг да около, боясь спросить прямо, ведь даже сама идея кажется им абсурдной. Первым делом я освящаю их дома. Освящаю комнаты. Иногда это срабатывает, но если не помогает, я готовлюсь к битве. На меня уже не раз нападали. Меня кусали люди, некогда бывшие нормальными, но теперь, готов поклясться, превратившиеся в бешеных зверей. Меня проклинали на всех возможных языках, даже тех, которым нет названия.

– Однако я спрашивал вас про другое, святой отец. Что именно побуждает страждущих обратиться к вам за помощью?

– Разве это не очевидно? Изменения в поведении. Порой незначительные, но большинство, в моем случае, довольно серьезные.

Миллз встал, подошел к стене и ткнул пальцем в имя Рояла Блейкли. Потом указал на Люциуса Освальда, затем – на Кеннета Фонтейна. Могли ли изменения в их поведении быть вызваны одной и той же темной силой?

– Что у тебя на уме, Винчестер?

– Многое. Но этого все равно мало.

Миллз подробно описал резкие изменения в личности троих подозреваемых перед их смертью, арестом или, как в случае Освальда, помещением в психиатрическую лечебницу.

– Все они были пациентами Роберта Букмена. И все это было частью его работы. Не только его, но и всех психиатров в семье Букмен до него. Эти книги Бернард Букмен привез с собой из Вены. – Миллз указал на слово «Блэквуд» на стене. – В детстве мне довелось побывать в той комнате, святой отец. Он лечил меня, но не смог помочь. Не смог избавить от кошмаров. И тогда он сказал моим родителям, что хочет попробовать нечто новое. То, чего никогда прежде не делал. Они согласились, не имея особого выбора. Я ведь был маленьким мальчиком, который переживал все мыслимые кошмары.

– Мне жаль, Винчестер. Я всегда говорил тебе, что твой случай уникален. Тем не менее, ты по-прежнему здесь, ловишь плохих парней. Раскрываешь преступления. Продолжай, что там было дальше?

– Он отвез меня в Блэквуд. И отвел в ту комнату. Уложил на диван. Мы делали то же самое, что у него в кабинете. Он устроил все так, чтобы я мог легко уснуть. Притушил свет. Но я пролежал на диване не больше минуты, как что-то начало происходить. Книги задвигались. Сначала едва заметно, но потом они заходили ходуном, по полдюйма продвигаясь вперед, словно солдаты, марширующие к обрыву. И он тут же вытащил меня из комнаты. Выглядел смертельно напуганным, святой отец.

– Как они это делают? – спросил отец Фрэнк. – Как избавляют людей от кошмаров?

– В детстве, всякий раз, когда мне снился кошмар в его кабинете, я просыпался от громкого звука. Поначалу думал, что Букмен хлопал в ладоши, но во второй раз увидел у него на коленях одну из этих книг. Звук возник, когда он с силой захлопнул ее у меня над головой. И он произносил слова…

– Что именно?

– Не помню, святой отец. Но он каким-то образом ловит кошмары в эти книги.

– Как такое возможно?

– Что, если ночные кошмары реальны, святой отец?

– Но это не так.

– А Джулия?

– Она – демон.

– А что, если она ближе к тому, чем на самом деле являются кошмары? Порой я, проснувшись, не могу пошевелиться. Как будто мне на грудь все еще давит мара. Что, если это не совсем у меня в голове?

Священник продолжал изучать стену. Одно за другим его дрожащий палец касался написанных там черным маркером имен. Ведьма. Пятичасовая тень. Плохой Коп. Пугало. Бугимен. Крикун. Глаза святого отца расширились, он повернулся к Миллзу.

– Хочешь сказать?..

– Что, если они иногда могут вырываться наружу?

Отец Фрэнк снова перекрестился. Вновь схватился за бокал с вином, отхлебнул из него и приготовился слушать.

– Согласно легендам, – продолжил Миллз, – мары могут усесться на грудь спящих. Так они вызывают кошмары. Из-за них человеку кажется, будто он не может дышать. Мары способны проскользнуть в замочную скважину запертой двери. Их часто представляют в виде… – Как назло, мимо как раз пролетел один, и Миллз проследил за его движением через всю комнату, когда тот направился к абажуру лампы и забился там, щелкая черными крыльями по полупрозрачной ткани. – В виде мотыльков.

– И ты думаешь, Бен Букмен выпустил одного из них?

– Да, и он каким-то образом завладел Роялом Блейкли.

Лежавший на краю кофейного столика сотовый внезапно завибрировал. Миллз взял телефон и увидел на экране имя Сэм.

– Да?

– Дочь Питерсонов пришла в себя, – с ходу затараторила Блу. – Пока не говорит, но уже осознает мое присутствие. Следит за движением пальца. Слышит мой голос. Ей снятся кошмары, пап. Каждый раз, как она закрывает глаза. Мне нужно, чтобы ты сделал то, что обычно делаешь.

– Ты о чем?

– Я знаю, пап. Знаю достаточно. Заеду за тобой через десять минут. Собирайся.

Миллз посмотрел на отца Фрэнка, который уже вставлял обратно свою колоратку, словно не только подслушал их разговор, но и сделал вывод, собираясь уйти.

– Не надо за мной заезжать. Меня подвезут.

Он прервал звонок.

– В больницу Святой Марии? – спросил отец Фрэнк.

– Да.

Священник бросил ему ключи.

– За рулем я позволяю себе не больше одной порции.

– Не две за пятнадцать минут?

– Уж точно не две за пятнадцать минут.

Он подошел к стене с айфоном в руках. Что-то потыкал на экране, но выглядел при этом смущенным.

– Чертова штука не работает!

– Вы снимаете видео, святой отец. Получится ролик со стеной. – Миллз переключил камеру телефона в режим «фото».

Отец Фрэнк сделал снимок.

– Пусть будет. Для справки.

Потом он сунул телефон в карман своих черных брюк и последовал за Миллзом к двери.

Ранее

Росту в Эдварде Криче было чуть больше двух метров, а весил он около восьмидесяти, если брать вместе с одеждой.

Его длинные темные волосы давно не знали расчески. Брови торчали в разные стороны, как взъерошенные перья.

Обычно он ходил в мешковатых штанах, подпоясанных ремнем, – матери было сложно подобрать одежду ему по размеру. По той же причине он почти всегда носил сандалии.

Эдвард учился на дому, не нуждался в друзьях и хотел только одного – чтобы его оставили в покое, и он мог сколько душе угодно играть на скрипке, как его покойный кумир Паганини.

Мать говорила, что у Паганини друзья все же имелись. Судя по тому, что я читала, он был настоящим ловеласом. Разве ты не собираешься когда-нибудь жениться, Эдвард?

Я не хочу жениться, мама.

А как насчет выступлений перед публикой? Ты мог бы отправиться в турне. У