Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский

случай, хотя понял, что речь об Элен. Честное слово, уж лучше бы она отвергла всех, кого только можно, и осталась мисс Стоунер! Насколько было бы проще! Тем временем, Холмс продолжил развивать свой тезис о том, что только женщина вызовет нужную нам реакцию – однозначную поддержку, что бы в этом чертовом Сток-Моране ни произошло.

– Вы подадите характер и внешность миссис Армитедж, кладя с избытком на холст жирные мазки своих слащавых красок, как умеете. А потому решено: к нам пришла она, разумеется, под своей прежней фамилией.

Затем мы перешли к выбору злодея. Здесь я тоже поначалу не ожидал никаких сюрпризов. Конечно же Мартин! Вот он, заявился из таинственной неизвестности, возможно, мрачной и коварной, и изводит бедняжку Элен, пьет из нее кровь. Через трубочку по имени мистер Файнд. Это хотя бы правда! Но и тут Холмс удивил меня.

– Мартин тоже до некоторой степени выглядит жертвой. Скитался по свету, терял здоровье, еще выяснится, что на службе Ее Величества. Предъявит какие-нибудь медали, прямо в суде обнажит плечо и покажет боевой шрам. А тут его еще и обокрали. Увели из под носа родовое поместье. Не забывайте, он законный наследник Сток-Морана. Адвокат насочиняет про его мытарства и невзгоды, поди проверь! Не один вы мастер выдавливать слезы. Так что с Мартином нельзя напрямик. Лягнем его через дядюшку. Доктор куда лучше подойдет на такую роль. Склочный, мрачный, со странными привычками. Превратим его в исчадие ада. Вываляем в грязи так, что несчастный Мартин от одного стыда, что является его племянником, забудет о своих претензиях, прикусит язык и забьется в самый пыльный чулан, лишь бы не показываться честным людям на глаза. Да, он пострадал. Да, у него умыкнули родовое гнездо Ройлоттов, но чего ж он хотел с таким дядюшкой!

– Это кем же надо выставить дядюшку, чтобы племянник проклял час своего рождения! – растерялся я от такой задачи. – Если вы про людоедство, то я никогда не имел опыта…

– Ну что вы! – нашелся Холмс, восторженно подняв указательный палец. – Вспомните его змею. Эта мерзость нам отлично пригодится!

– Но ведь, строго говоря, он же не виноват в том, что змеи так выглядят!

– Вот что я вам скажу, Ватсон. Я молчал все эти годы, просто не хотел ворошить прошлое. Дело сделано, как говорится. Но сейчас, коль вы затронули вопрос виновности, я признаюсь вам. Что бы там ни говорилось в вердикте, и что бы ни думала миссис Армитедж о своем отчиме, я не сомневаюсь, что в ту ночь мы не дали совершиться страшному преступлению, просто несколько неожиданным способом. А ожиданный, то есть ожидаемый очень может быть, что и не помог бы.

– То есть вы полагаете, что этот свист был неспроста?

– Никто его природу так и не объяснил, не так ли? Миссис Армитедж говорила про опыты отчима, но какого черта он стал бы заниматься ими посреди ночи! Я и по сей день считаю, что мы предотвратили тогда ужасную беду, а вашу подопечную, ту несчастную девочку, этот изверг сгубил еще раньше, уж поверьте мне! Если бы не мы – вы, я и даже Павел в каком-то смысле, да, да! Именно так. Так что сейчас мы заняты чем-то вроде восстановления правды. Той, что могла бы произойти, случись событиям пойти несколько иначе. Тогда замысел злодея пресекся в самом начале и потому не то что никого не впечатлил, но вдобавок ввел всех в заблуждение. Всех кроме меня. Из соображений справедливости не только можно, но и нужно показать, сколько всего ужасного могло произойти, если б этому негодяю удалось развернуться в полную силу. В вашем сочинении он должен вовсю проявить свои ужасные возможности, чтобы и мы могли показать себя во всей красе.

Итак, повелитель змей! Было решено создать по-настоящему жуткий рассказ, чтобы все оторопели…

«Лишь бы не одурели, если мы перестараемся», – подумал я, но все же уселся за машинку.

От роли наставника, задающего общее направление, Холмс почти сразу перешел к активному соавторству, принявшись диктовать едва ли не все, что приходило ему в голову. Мы обсуждали, горячо спорили. Спорили даже чаще, чем обсуждали. В итоге получилось следующее.

Несколько лет назад к нам на Бейкер-стрит явилась дама под черной вуалью. Это была Элен Стоунер. Здесь Холмс, как и обещал, уступил мне место, чтобы я самостоятельно проработал «слезоточивый», как он выразился, эпизод, поскольку явно не испытывал желания посвящать этой теме не только свой описательный талант, но и хоть каплю внимания. В отличии от меня. Это отличие так бросалось в глаза, что он не удержался от ехидства:

– Коль уж вы, Ватсон, так одержимо взялись развивать в себе эту банальную патологию ценителя женских прелестей, надо дать вам выговориться, чтобы вы иссякли.

Однако Холмс очень скоро пожалел о своей уступке, так как я с вдохновением взялся за дело и настрочил несколько страниц, мучительно пытаясь ухватить словами разгадку труднообъяснимой привлекательности героини, где-то в чем-то даже противоречащей классическим канонам женской красоты.

– Ватсон, скажите мне, если вы сами же отмечаете, что красота ее труднообъяснима, какого черта вы затем так упрямо и безуспешно пытаетесь ее объяснить?! И вообще, что это за интригующая фраза: «Ее лицо являлось ярчайшим примером отрицания геометрического совершенства, полагающего безупречную расстановку всех элементов»? Вы чего добиваетесь? Предлагаете читателю восхититься тем, что глаза красавицы расположены ниже носа или слишком близко к нему? Я только что имел возможность освежить в памяти ее лицо, и что-то не заметил ничего подобного, как впрочем и отрицающего геометрию носа – вплоть до ее ухода он вел себя обыкновенно и располагался там, где положено.

– Но согласитесь, Холмс, что в привлекательности миссис Армитедж есть некая особенность, не совсем согласующаяся с требованиями пропорций, и оттого еще более прелестная и…

– Даже если так, заострять на этом внимание, значит показать, насколько это внимание нездоровое. Всякое утверждение подразумевает ответственность. Заявление о неправильности черт означает произведенные измерения. Вы измеряли ее лицо?

– Холмс!

– Неужели вы хотите все внимание читателя перетянуть с нас на нее? Чтобы он все то время, пока занят чтением, бесконечно возвращался мыслями и ломал голову, что ж у нее такое с внешностью, что королева всех наук вынуждена пожать плечами?

В итоге Холмс безжалостно порезал мой фрагмент, так что уцелело лишь скромное упоминание о том, что наша гостья была молода и не лишена приятных черт наружности. Дальше говорилось о том, что клиентка, не богатая, но питающая в то время надежды на предприимчивую жилку своего жениха, оказавшись в отчаянном положении, предлагала невероятно щедрые варианты расчета, но Холмс поставил жесткое условие, что возьмется за дело исключительно бесплатно, отчасти из благородства, и от другой части – потому, что вознаграждение нам все равно не понадобилось бы, так как дело почти наверняка должно было закончиться для нас плачевно.

– Почему это? – удивился я. – Все знают, что мы всегда с честью выходили из любых передряг.

– Опять вы за свое! – проворчал Холмс. – В трудную минуту поддержка нужна не только миссис Армитедж, но и нам с вами. Вера в наше всесилие снизит накал, злодейство Ройлотта скукожится, станет почти милым чудачеством, он перестанет вызывать страх и отвращение. Нет, мы столкнулись со слишком неравными силами, хоть нас и двое против одного. Читатель должен почувствовать эту безысходность, нашу невероятную даже иррациональную решимость пожертвовать собою ради женщины в безнадежной ситуации. Нужно дать понять, что это равносильно самоубийству. Сток-Моран неприступен, и всякий посмевший сунуться в этот чертог зла, сгинет неминуемо. И все-таки мы поступаем так, осознавая, что шансы не просто низки, что их нет, ноль шансов! Самопожертвование в чистом виде без отговорок о его бессмысленности. Это потрясет всех. Холмс – апологет разума, рациональный ум – идет на такое!

– Но он же… вы же… надеюсь, не один там будете? – спросил