Осколок рая - Крейг Дэвидсон

был. Я не был религиозным человеком, как вы оба знаете. Убивал ради денег. Но в тот момент я хотел лишь знать, что там, наверху, есть нечто большее, чем я сам: милосердный Бог, который защитит меня. Если не мое тело, то хотя бы душу.

Мужчины повернулись к Минерве. Она сплюнула в крапиву. Зачем вообще что-то говорить? Они и так поняли, о чем она просила: «Хочу, чтобы никто не мог меня убить». Минерва не могла сказать, что это было именно оно, ее желание, – как тогда, так и сейчас она не до конца понимала свои намерения и потребности. Но посмотрите на изменения, которые с ней произошли. Посмотрите на последние пятнадцать лет… Она убивала, но не могла быть убитой – даже собственной рукой, как бы ни молила о смерти. Впрочем, чего стоили ее молитвы? Минерва заключила сделку с чем-то могущественным, как и любой бог, пусть и не божественным, а… приземленным. (А может, это даже и был какой-то бог – темный и древний.) Но да, она совершенно точно желала избавиться от страха и тревоги, которые поселились в ней с самого первого поединка со смертью. Еще много лет назад Мика отметил, что она не выглядела хладнокровной, выполняя заказы: ее руки всегда дрожали, как испуганные птенцы. Минерва, считавшая этот страх постыдным, решила, что мерзкая тварь достала из недр ее души именно этот недостаток и прошептала: «О моя любовь, моя голубка, я все исправлю».

И исправила. Разве нет? Спорить с этим было так же нелепо, как с тем, что яйца – это яйца. Но в итоге тварь сыграла с Минервой подлую шутку. Кто бы, мать его, мог подумать? Глупо было ожидать от монстра честной игры.

Свет исчезал между елями. С низкого сука донеслось уханье совы.

– А ты, Шуг? – спросила Минерва. – Что ты получил?

– Только то, о чем я просил.

Они шли до самых сумерек. Эбенезер шипел каждый раз, когда ставил ногу на землю, но Минерва не испытывала к нему ни малейшего сочувствия.

Впереди между деревьями показалось какое-то пятно. Они замедлили шаг и осторожно приблизились. Одинокая хижина. Из трубы вился дымок. Дверь была приоткрыта. Свет от печки-буржуйки отбрасывал мерцающие тени.

Изнутри доносились зловещие звуки. Минерва представила, что кто-то сидит на подушке, наполненной растопленным салом: влажное хлюпанье.

«Нам не нужно смотреть на это, – раздраженно подумала она. – Давайте просто пройдем мимо…»

Слишком поздно: Мика распахнул дверь, и хлюпающие звуки стали гораздо громче. Его взгляд упал на что-то внутри хижины – и колени Мики подкосились, он тяжело оперся о дверную раму. В свете от камина его лицо выглядело истощенным и затравленным. Он взволнованно вздохнул и шагнул в хижину. Эбенезер нерешительно последовал за ним и сразу увидел то же, что и Мика.

– Я не могу, – сказал Эб, яростно тряся головой. – О господи, нет, я не могу, я не могу…

Минерву словно окатило грязной пеной ужаса. Она нескладно, как манекен, двинулась к двери. Как же ей не хотелось на это смотреть! Но выбора не было.

В тесной лачуге воняло кровью. Печь, складной карточный столик, шкурки на стенах. Среди шкурок что-то висело – гораздо крупнее шкурок койота и ондатры, о да. И оно все еще шевелилось. По спине пробежал парализующий холодок, как будто в позвоночник ввели жидкий азот.

К стене был прибит мужчина. Его босые ноги слабо дергались над полом. Его вскрыли, рассекли грудную клетку посередине на уровне ключиц. Кожа была содрана в виде трепещущих крыльев, прикрепленных к бревенчатым стенам прищепками. Бледную кожу и желтые жировые ткани содрали с хирургическим мастерством – тот, кто это сделал, прекрасно владел косторезным ножом. Руки и ноги мужчины были разрезаны вдоль, кожа и мышцы содраны, обнажая блестящие бедренные кости, коленные чашечки и округлые кости плеч.

«Мыщелок… – Минерве неожиданно вспомнилось смешное слово, которым назывались эти косточки, и разум скорчился, будто в рвотном позыве. – Единственное смешное, что есть в данной ситуации. Хей-хо, играй, Док Северинсен[18]!»

Плоть срезали с его носа лепестками, и их тоже прикололи к дереву. Мускулы лица подергивалась, выпученные глаза вращались с водевильным выражением шока, от которого из горла Минервы вырвался каскад истерических смешков (это был единственный способ избавиться от давящего на грудь напряжения, нараставшего внутри).

Потребовалось мгновение, чтобы осознать самое страшное – источник хлюпанья.

Шея мужчины была перерезана, но он еще дышал. Легкие тяжело вздымались, заставляя его выдыхать воздух, который вырывался из перерезанного дыхательного горла. Минерва наблюдала за неровным биением его сердца сквозь обнаженные кости ребер. Его внутренности все еще упрямо проталкивали кусочки пищи.

Какое инфернальное колдовство поддерживало в нем жизнь? Неужели то же самое, что заставляло биться ее собственное сердце каждый раз после того, когда она пыталась покончить с собой?

Минерва сорвала со стены топор, сделала два шага к мужчине и неуклюже размахнулась. Топор рассек ему шею и вонзился в стену. Тело мужчины задергалось, брызнула кровь. Минерва выдернула лезвие из бревна, замахнулась снова – и била до тех пор, пока голова мужчины полностью не отделилась от тела и не упала на пол, закатившись под стол, как шар для боулинга.

Тяжело дыша, с залитым кровью лицом Минерва оглянулась на Мику.

– Милосердно, – сказал тот спустя некоторое время.

Из-под стола послышался шум. Человек… нет – голова засмеялась.

Звуки безумия, которые можно услышать в психушке.

Этот смех что-то пробудил в Минерве – наполнил ее паникой, тоской и яростью. Она опрокинула стол и с размаху обрушила топор на хохочущую голову. Лезвие рассекло череп по центру, расколов кость. Раздалось шипение, когда лезвие проникло прямо в серое вещество. Минерва распахнула печь и швырнула внутрь голову, из которой все еще торчал топор. Голова продолжала завывать от смеха, и звук нарастал, когда губы начали плавиться. Минерва захлопнула дверцу печи, и там полыхнул огонь. Когда жидкости внутри головы мужчины нагрелись и начали разрушать череп, раздался небольшой взрыв. Хихиканье прекратилось.

Они вышли на улицу. Эбенезер рухнул на поваленное бревно.

– Как? – беспомощно спросил он.

– Это дело рук той твари… – Минерва согнулась пополам, делая глубокие, но неровные вдохи и выдохи. – Громадины. Дудочника. Флейтиста… Как хотите, так и называйте.

Дым, поднимавшийся из трубы, теперь пах мясом.

– Не знаю, смогу ли я через это пройти, – сказала Минерва. – Я думала, что смогу, Шуг, но…

– Я понимаю.

– Мне страшно.

– Я понимаю…

Позже Мика отошел от костра, который они развели в нескольких шагах от