Современный зарубежный детектив-14. Книги 1-22 - Себастьян Фитцек

помочь принявшей их ячейке Сопротивления разобраться с пистолетами-пулеметами “Стэн”, которые были частью груза. Пэл восхищенно слушал, как Риар разъясняет все о поломках “Стэна”, подражал его позам, жестам, интонациям. Когда-нибудь и он станет опытным агентом, ответственным за задание. Затем они перешли границу в Базеле и оказались в Швейцарии. Главной их задачей было обеспечить надежный канал отхода в Великобританию через Швейцарию, Свободную зону[223] и Испанию. Они провели какое-то время в Берне, где находился один из филиалов УСО, поставлявший по своему каналу швейцарские станки для нужд английской военной промышленности.

В Берне Пэл и Дофф поселились вместе в гостинице в центре города. Риар снял номер в другом отеле. Правила безопасности требовали, чтобы они жили по отдельности и не показывались вместе в общественных местах. Каждое утро Пэл встречался с Риаром на променаде вдоль реки Аре и проводил с ним большую часть дня. Дофф ограничивался своей ролью радиста и не принимал прямого участия в миссии. К Пэлу он присоединялся вечером, за ужином. Он ценил общество юноши. И когда оба, валяясь на узких кроватях в тесном гостиничном номере, курили швейцарские сигареты, Дофф рассказывал Пэлу о себе. Однажды ночью он заговорил о том, что такое страх.

— Здесь не Франция. Во Франции страшно все время, каждый день, каждую ночь. Знаешь, что такое страх?

Пэл кивнул. С самого приземления его как тисками сжимала глухая тревога, не отпускавшая до сих пор.

— Я его почувствовал сразу, как мы прилетели. В первый же вечер.

— Нет, это все дерьмо собачье. Я про страх, который грызет тебя изнутри, мешает спать, мешает жить, мешает есть и никогда не дает передышки. Страх, настоящий страх затравленных, ненавидимых, опозоренных, затоптанных, изгнанных, непокорных, страх тех, кому грозит смерть, если их узнают, хоть они и невелики птицы. Страх жить. Иудейский страх.

Дофф закурил и предложил сигарету Сыну.

— Ты уже блевал от страха, Пэл?

— Нет.

— Ну вот. Когда будешь блевать от страха, тогда и узнаешь по-настоящему, что это такое.

Они помолчали.

Потом Дофф заговорил снова:

— Ты первый раз на задании, да?

Пэл кивнул.

— Вот увидишь, самое тяжкое — не немцы, не абвер, а люди. Если б приходилось бояться только немцев, это была бы пара пустяков: немцев за версту видно, у них плоские носы, белесые волосы и грубая речь. Но они не одни, да и не были никогда одни: немцы разбудили демонов, призвали людей к ненависти. Ненависть популярна и во Франции — ненависть к другому, темная, унизительная, так и хлещет изо всех: из соседей, друзей, родных. Может, даже из наших родителей. Нам нужно остерегаться всех. И это самое тяжкое. Минуты отчаяния, когда тебе кажется, что некого спасать, что все так и будут друг друга ненавидеть, что большинство будут убиты только за то, что они есть, и только самые скрытные, те, кто лучше всех спрятался, умрут от старости. Эх, брат, как тебе будет больно, когда выяснится, как часто ближние заслуживают ненависти — даже друзья, даже родители, я ж говорю. А знаешь почему? Потому что они трусы. И однажды мы заплатим за это, заплатим потому, что нам не хватит храбрости восстать, криком кричать о величайшей мерзости. Никто не хочет кричать, никто — людям крики поперек горла. На самом деле не знаю: то ли поперек горла, то ли хуже горькой редьки. Только тех, кто кричит, бьют — просто так, чтобы бить. И никто вокруг не возмутится, никто не поднимет шум. Так всегда было, есть и будет. Безразличие. Самая страшная болезнь, страшнее чумы, страшнее немцев. Чуму изведут, а немцы смертные, рано или поздно передохнут. Но безразличие не победить, по крайней мере легко. Безразличие — вот причина, почему мы никогда не будем спать спокойно; и в один прекрасный день мы потеряем все не потому, что слабы и нас раздавили те, что сильнее, но потому, что были трусами и ничего не сделали. Война есть война. И на войне осознаешь самые ужасные истины. И худшая из них, самая невыносимая — то, что мы одни. И всегда будем одни. Одинокие из одиноких. Навсегда одинокие. Но жить все равно придется. Знаешь, я долго думал, что всегда найдутся люди, которые нас защитят, другие. Верил в этих других, в эти химеры, воображал, как они, сильные и отважные, придут на помощь славному угнетенному народу. Но таких людей не существует. Посмотри на УСО, посмотри на этих людей, так ли ты представлял себе мужество? Я — нет. Я вообще не думал, что придется идти на войну. Я же не умею воевать, я никогда не был драчуном, сорвиголовой, храбрецом. Я ничто, и я здесь только потому, что не нашлось никого другого…

— Может, это и есть мужество, — перебил его Пэл.

— Это не мужество, это отчаяние! Отчаяние! Вот потому-то я, если захочу, могу сказать, что меня зовут Адольф Гитлер, могу зигануть в Лондоне на собрании в Управлении просто забавы ради. Просто потому, что, наверно, Гитлер меня убьет, а когда я смеюсь над собой, мне не так страшно, ведь я никогда, никогда бы не подумал, что именно мне придется брать в руки оружие. Я ждал людей, а они так и не пришли!

Два агента долго смотрели друг на друга в темноте. Все, что сказал Дофф, Пэл знал и так. Главная опасность для людей — это люди. И немцы заражены не больше остальных, просто болезнь у них развилась быстрее.

— Обещай все-таки верить мне, несмотря ни на что, — заключил Дофф. — Обещай.

— Обещаю.

Но в обещании этом сквозило сомнение.

Трое агентов провели в Берне около двух недель, отслеживая отправку швейцарских станков в Великобританию. Риар за это время постарался получше подготовить Пэла: тот был хорошим агентом, теперь ему оставалось лишь набираться опыта. А Пэл во многом подражал Риару — тот всегда будет для него примером. Ему нравилось, что Риар всегда выдерживал глубокую паузу, прежде чем ответить на вопрос, словно давал себе время хорошенько подумать, словно каждое его слово имело особую ценность. Даже в самых заурядных бытовых случаях, даже в ресторане в центре города, где они порой обедали вместе, Риар пристально глядел на Пэла, долго молчал, а потом говорил, чеканя каждое слово, будто от этого зависел исход войны: “Передай мне соль”. Пэл, трепеща, послушно передавал. Снова молчание. Наконец Риар царственно произносил: “Спасибо”. Сын ни секунды не сомневался, что эти паузы перед каждым словом были лишь уловкой, чтобы машинально не заговорить по-английски. А Риар, подметив,