Обезьяна – хранительница равновесия - Барбара Мертц

– Из-за меня, – уточнил Рамзес. – Не из-за тебя.

– Это была твоя идея, – заметила Нефрет. – Ну, неважно. Но злодеем в том случае был не Сети, а кто-то другой. Я забыла его имя.

– Трудно уследить за всеми, кто пытался убить матушку и отца, – согласился Рамзес. – Этого злодея звали Винси[37], и, поскольку отец застрелил его во время их последней схватки, мы можем обоснованно заключить, что он был в чём-то виновен. Отец не убивает людей, если может этого избежать. Но я всё ещё думаю, что Сети был вовлечён в это дело – каким-то образом, который я не могу объяснить.

Нефрет нахмурилась.

– Это просто смешно, как нам по крупицам приходится собирать сведения. Почему тётя Амелия и профессор пытаются скрыть эти сведения от нас? Это опасно и для них, и для нас. Находящийся в неведении – безоружен![38]

Она яростно жестикулировала, посыпая пол пеплом. Рамзес выхватил сигарету из её руки и потушил окурок в чаше, которую использовали как пепельницу, хотя изначально она предназначалась для хранения ароматических смесей. Матушка знала, что он курит, хотя редко позволял себе курить в её присутствии, поскольку она этого не одобряла. Сам Рамзес знал, что курит именно потому, что она этого не одобряла. Давид курил просто потому, что курил, а Нефрет – потому что курили Рамзес с Давидом[39].

– Интересно, знал ли Сети, что она будет там сегодня, – задумался Давид.

– Я убеждён, что он не знал, – ответил Рамзес. – У матушки очень мало общего с ЖСПС, и решение посетить эту демонстрацию она приняла спонтанно.

– Но он определённо увидел её там.

– Трудно не заметить матушку. – Они обменялись понимающими улыбками, и Рамзес продолжил: – Однако к тому времени, как она появилась, было уже слишком поздно отменять операцию. Нет, Давид, я уверен, что встреча была случайной. Впредь он будет стараться держаться от неё подальше.

Он замолчал. Через мгновение Нефрет спросила:

– Как он выглядит? Она – хороший наблюдатель, и если провела с ним столько времени наедине, то должна была хоть что-то заметить.

– Не так уж много. Глаза у него неопределённого оттенка; они могут быть чёрными, серыми или карими. Цвет волос неизвестен благодаря искусному использованию париков и красок. Единственное, в чём мы можем быть относительно уверены, это его рост – чуть меньше шести футов – и телосложение, характерное для мужчины в расцвете сил и отличной физической форме. Хотя он говорит на нескольких языках, матушка считает его англичанином. Не так уж и много, согласитесь.

– Однако сегодня вечером она его узнала, – возразила Нефрет.

– Это странно, – признался Рамзес. – Я бы подумал, что она всё выдумала, если бы не тот факт, что в тот момент её несомненно поразило нечто. Она принялась было спрашивать меня, не заметил ли я чего-нибудь необычного, но потом передумала.

– А ты не заметил?

– Я не видел этого типа много лет, и...

– Всё в порядке, мой мальчик, не нужно оправдываться. Рост шесть футов, в отличной физической форме... Хм-м-м...

– На что ты намекаешь? – застыл Рамзес.

Она положила тонкую руку ему на плечо.

– Успокойся, мой мальчик. Уверяю тебя, я не хотела обидеть тётю Амелию. Но если она, пусть и невольно, испытывала к нему влечение, ответная реакция будет ещё сильнее.

– Какая ответная реакция? – спросил Давид.

Нефрет одарила его мягкой улыбкой.

– Вы оба мало знаете о женщинах. Женщина может простить мужчину за похищение, и уж точно не станет винить его за то, что он в неё влюбился. Но вот чего она никогда не простит – так это того, что её выставили дурой. Именно так Сети и поступил с тётей Амелией.

– Лучше бы ты не сыпала афоризмами, – проворчал Рамзес. – Ты говоришь, как матушка.

– Это не афоризм, это простой факт! Как вы не понимаете – Сети использовал движение суфражисток, нанеся удар по делу, дорогому сердцу тёти Амелии. Это даст новые аргументы тем сторонникам мужского превосходства, которые утверждают, что женщины слишком наивны и инфантильны, чтобы самостоятельно жить в реальном мире. ЖСПС будет безжалостно осмеян за то, что принял в свои ряды шайку преступников…

– Это несправедливо, – возмутился Рамзес. – Сети обманывал самых дотошных следователей-криминалистов.

– Справедливо, несправедливо – а прессе-то какая разница? И теперь осталось только ждать, пока какой-нибудь пронырливый журналист не обнаружит, что тётя Амелия присутствовала на демонстрации. «Миссис Амелия П. Эмерсон, известный археолог и детектив-любитель, напала на констебля, который пытался помешать банде воров проникнуть в дом!»

– О Боже! – воскликнул Давид, заметно побледнев. – Они не пойдут на такое!

– Ну, на самом деле она на него не нападала, – задумчиво протянул Рамзес. – Но вовсе не потому, что не пыталась. Вот уж действительно — о Боже. Как ты думаешь, у нас найдётся повод уехать из города на несколько дней?

-2-

Я рациональный человек. Мои эмоции всегда под строгим контролем. Будучи слишком хорошо знакома с ложью и преувеличениями журналистов, я знала, чего ожидать от этих мерзавцев, когда история об ограблении стала достоянием общественности. Я была готова к худшему и решила не терять самообладания.

И так бы и поступила, если бы «Дейли Йелл», самый известный лондонский провозвестник сенсационной журналистики, не напечатал письмо самого Сети. Оно было отправлено в газету через Кевина О’Коннелла, нашего старого знакомого. Иногда я считала Кевина другом. Но явно не сейчас.

– На этот раз, – заметил Эмерсон, слегка задыхаясь, пока я пыталась высвободиться из обхвативших меня стальных рук, – я должен выступить в защиту О’Коннелла. Вряд ли следовало ожидать, что он воздержится от печати… Проклятье, Пибоди, пожалуйста, опусти зонтик и перестань ёрзать! Я не позволю тебе выйти из дома в таком возбуждённом состоянии.

Думаю, я сумела бы выскользнуть из его хватки, но далеко уйти бы не смогла. Гарджери стоял перед закрытой дверью, раскинув руки и застыв в решимости; Рамзеса и Давида привели в комнату