Когда кончается детство - Александр Владимирович Чхаидзе

Александр Владимирович Чхаидзе

Когда кончается детство

Ку-ку, Тина Иосифовна!

Солнечный зайчик медленно сместился по полу и вполз на кровать. Тина закрыла лицо рукой, но зайчик упрямо пробивался между пальцев и разгонял сон.

А Тине не хотелось просыпаться. Хотелось увидеть сон, сладостный сон о детстве.

Пока что все было, как прежде: солнце на исходе лета спозаранок врывалось в комнату, весело било в лицо, и тут же почти одновременно с солнцем входила мама и затемняла окна, чтобы дочка могла понежиться в постели.

Вот и сейчас Тина услышала сквозь сон, как вошла мать и задернула шторку. Потом почувствовала на себе ее взгляд, но глаз не раскрыла, а только улыбнулась слегка. Обычно после ухода матери сон опять одолевал Тину, и она спала, пока бесцеремонный солнечный зайчик не находил щели в зашторенном окне и не взбирался к ней на лицо.

В эти-то часы обычно и снились ей сны, словно их приносили золотистые лучи августовского солнца.

И сейчас Тина ждала сладостного сна о детстве, но его не было. Она раскрыла глаза. Потянулась к крошечным часам, висящим на стенке. Было около восьми. Она окончательно проснулась, собралась с мыслями и поняла, что не только раннее солнце помешало ей выспаться. Тина всю ночь спала плохо, мысли о предстоящем дне не давали ей покоя.

Сегодня она в первый раз пойдет в школу, в ту самую школу, где пять лет назад получила аттестат зрелости.

Прошло пять лет…

Много это или мало? Потом, с годами, когда уже почти вся жизнь останется за плечами, возможно, пять лет и не покажутся большим сроком, но от восемнадцати до двадцати трех — это огромный срок! Тогдашние пятиклашки теперь учатся в десятом, и, может быть, некоторые из них помнят синеглазую Тину Геловани с длинными косами. Совсем такую, как вот эта, что улыбается с фотографии у окна.

Тина смотрит на снимок. Ясно, словно это было вчера, она помнит, как Рамаз Хуцишвили попросил ее остановиться у залитой солнцем стены и навел на нее свой знаменитый на всю школу «Зоркий». Это было после последнего выпускного экзамена. Потом Рамаза призвали в армию, и он уехал далеко, а карточку прислал из армии.

Наверное, многие в школе помнят Тину синеглазой девчонкой с длинными косами… С учениками еще куда ни шло, но как ей держать себя с бывшими учителями?

Припомнилась первая встреча с заведующим отделом просвещения.

Тина знала его, хоть и не была знакома: раньше он преподавал историю в соседней школе.

Это был пожилой близорукий мужчина в очках с толстыми, выпуклыми стеклами.

Тина никак не могла разглядеть его глаза. Поначалу чувствовала неловкость и сбивчиво рассказывала о себе и о цели своего прихода.

— Жилплощадь у вас есть? — неожиданно прервал ее заведующий.

Вопрос несколько огорошил Тину, и она не сразу ответила:

— Да… я местная.

Заведующий оживился.

— Очень хорошо! — Он заглянул в расчерченный лист бумаги, лежащий перед ним на столе. — Какую школу окончили?

— Первую.

Заведующий снял очки, и Тина увидела его усталые, добрые карие глаза.

— Очень хорошо, — повторил он, опять надел очки и, сдвинув кустистые брови, принялся изучать график, расчерченный наподобие шахматной доски. На одной из клеток он задержал палец, поднял голову и посмотрел на Тину. — Значит, окончили первую школу? А что, если бы вам опять вернуться туда? Там есть часы по грузинскому языку и литературе.

В ту минуту Тина не могла представить себе неловкость, вызванную возвращением в родную школу. Напротив, даже обрадовалась такому предложению.

Выйдя из кабинета, она увидела в приемной комнате множество народа и вспомнила слова знакомых о том, что учителю не просто найти работу в городе. А вот у нее все сложилось настолько удачно, словно заведующий отделом просвещения только и ждал ее.

На следующий же день Тина пошла в школу.

Ей долго пришлось искать директора в опустевшем здании.

Наконец откуда-то сверху донесся его голос.

В коридоре третьего этажа Давид Гавашели выражал свое недовольство пятнистой, как семейство жирафов, бригаде маляров. За прошедшие пять лет Гавашели почти не изменился. Волосы и усы всегда, сколько помнит Тина, были у него белые как снег. Но густые черные брови и живые глаза молодили его. Гавашели был одет в легкие парусиновые брюки и бархатную куртку. Видимо, в эти дни он не ждал никого в школе, а дома не сиделось без дела.

Когда Тина увидела его, он очень походил на хозяйничающего по дому старика пенсионера, который проработал весь свой век и просто не в силах оставаться без дела.

Гавашели не удивился Тине. Молча пожал ей руку, сказал: «Поговорим в кабинете» — и пошел вперед по коридору, разглядывая свежевыкрашенные стены и оконные рамы.

Открыв дверь кабинета, он пропустил Тину вперед, сел за покрытый зеленым сукном стол и некоторое время внимательно смотрел на свою бывшую ученицу.

— Очень рад, что не забыла школу! — сказал он наконец.

Тина смутилась. Почувствовала, как залились краской щеки. Хотела было объяснить, что все случилось помимо ее воли, что это заведующий отделом просвещения предложил ей работать в первой школе, но лицо Гавашели выражало такое искреннее удовольствие и радость, что Тина испугалась, как бы не огорчить старика.

— Вчера позвонил мне Виктор Барбакадзе. «Не знаешь ли, говорит, некую Тину Геловани?» Как же не знаю!.. — ответил я. — Моя бывшая ученица… «Так вот эту ученицу мы направляем к вам учительницей». Обрадовался я, откровенно тебе скажу, очень обрадовался!

— Есть у меня одно сомнение, уважаемый Давид… — выдавила из себя Тина и решила, что впредь так и будет называть директора школы.

— Я слушаю, — Гавашели внимательно смотрел на нее.

— Трудно учить… быть строгой с учениками, когда все вокруг напоминает детство.

— А иногда и собственные проделки? — засмеялся Гавашели.

— Вот именно! Чувствуешь себя как-то скованно, неловко…

— Трудно придется, — кивнул Гавашели. — Очень трудно. Особенно потому, что до тебя в этом классе преподавала Мариам Хундадзе. Но ничего, поможем.

— Я слышала, что она вышла на пенсию. Хотела повидаться с ней, да, говорят, на даче она еще.

— Постарела наша Мариам… Думаем в этом году справить ей юбилей, проводить достойно. Между прочим, — Гавашели усмехнулся и хитро сощурил глаз, — мне тоже предложили выйти на пенсию. Конечно, вежливо, культурно, почтительно, но нет! Как сказал Тарас Бульба: «Есть