Чудеса в рождественскую ночь - Владимир Федорович Одоевский

– Молодец Филька! – закричали пареньки.

– Куда ж мы? – спрашивает весь сияющий Филька.

– Да к Стёпке, у него в доме никого, одна бабушка с малыми возится.

– К Стёпке так к Стёпке! – И вся гурьба ребят повалила по направлению к небольшому, старому, низенькому домику.

– Никак, наши воротились! – говорит худая старушонка, заслышав топотню в сенцах. – Что так-то больно раненько! – И она направляется к двери в ту самую минуту, как толпа парней, со Стёпкой во главе, остановилась в сенцах, не смея войти. – Ну что ж вы там в горницу нейдёте? – говорит ласково старушка.

Ребята захихикали и выдвинули вперёд Стёпку, тот шагнул через порог, а за ним и все.

Старушка в удивлении попятилась, затем строго крикнула:

– Чего набрались, пострелята?

– Бабушка, родненькая, – начал ласковым голосом Стёпа, – вещь мастерить хотим.

– Так вам и позволю! Всю горницу вверх дном поставите!

– Смирнёшенько посидим, – завопили все, – пусти только!

– Хозяев дома нет, а я вас пущу! Как бы не так.

– Бабушка, пусти, – просит плаксивым голосом Стёпа. – У нас всё с собой, только вот вещь мастерить позволь.

– Ну вас! Только, чур, не баловать, а то вот чем угощу. – И она показала им большую кочергу, которой мешала в ярко топившейся печке. Ребята быстро разместились, повытаскивали из-за пазухи – кто лоскут цветной ткани, кто кусок сала или масла, тщательно завёрнутый в бумагу, кто мучицы на клейстер, кто ленту, кто картинку. Самый опытный из них, Трошка, торжественно выложил тонкие, гибкие прутики молодого ивняка и принялся мастерить вещь и оклеивать лубочными, пропитанными маслом, картинками. Работы было немало всем. Говором и хохотом наполнилась вся изба, и как ни грозила кочергой бабушка, а ребята так и шмыгали к печке – то подварить клейстер, то просушить готовую часть рождественского фонаря.

Блеснул мороз, и рады мы

проказам матушки-зимы…

Александр Пушкин

«Бабушка, ниточек», – просит один. «Вот кабы воску», – говорит заискивающим голосом другой. «Ишь, игла сломалась, а другой нет», – закидывает третий, поглядывая на бабушку. Та ворчит, но даёт всё, да ещё в печку картошек в золу положила. Ребята лукаво переглянулись при виде этого крупного картофеля.

– А ну, ребята, – крикнул Трошка, – давай повторим стих!

Все разом гаркнули было «Рождество твое́», да так громко, что спавший за занавеской ребёнок испугался и заплакал, и тут кочерга бабушкина так ловко прошлась по спинам и затылкам певчих, что они разом смолкли. Басистые и дискантовые[16] голоса обратились в хныканье, просьбы не гнать и в торжественные обещанья больше не горланить. По мере того как формы фонаря стали определяться, бабушка смиловалась и с удовольствием разглядывала работу. Ей вспомнилось её детство и виденный ею в первый раз в жизни фонарь, вспомнились ей при этом восторг и удивление, с которыми она его рассматривала, чувство праздника, охватившее её при этом светлом видении и славленьи. Пение ребят и светлый образ, выделявшийся в темноте ночи, ей показались тогда чем-то неземным, часто потом она видела во сне светлую звезду, украшенную пучками разноцветных лент и лоскутков. Вспоминались ей и девичьи субботки. Уж как весело бывало на этих субботках! Были две молодые вдовы Алтова да Преснина, так уж у них такой пир всегда шёл, что весь год помнился. Примостят они, бывало, у печки скамейки, одна повыше другой, наставят разных закусок, девушки разоденутся и сидят на скамейках, словно картины писаные. Для парней скамьи у дверей припасены. И купеческие сыны не брезговали бывать на субботках и разных лакомств и закусок нанесут полные узлы. А фонарь-то какой девушки мастерили! Хорош тот, что пареньки клеят, но их был ещё лучше. Уж как Потап Ильич малевал на том фонаре Иродово мученье в аду да убиение младенцев, так уж никто лучше его не распишет. А уж на ясли, волхвов и Страшный суд так и купцы заглядывались. Засветят девушки в фонаре десяток свечей и начнут славленьем, а песни поют, да какие песни – одна другой лучше! А прибаутки так и сыпались. Вот и она познакомилась на субботках со своим муженьком. Что ж, хорошо ведь как прожила она со своим Пахомычем, не дал ему только Господь долгого веку. Господня воля! И вдовой живётся ей не ахти как худо: невестки её берегут, почитают, внуки как красные яблоки в саду, молодость как вспомнится, так сердце встрепенётся. Пойдут, бывало, девушки с фонарём из дома в дом, и в каждом-то им всего припасено. Натешатся девушки фонарём и ребятишкам отдадут, те на салазки поставят – и марш Христа славить. Иные подростки мастерски про Ирода певали, хоть кого распотешат.

– А что, ребята, – обратилась она к работавшим, – дай я вас старой песне научу.

– Научи, научи, бабушка! – закричали ребятишки.

Старуха одёрнула кофту и затянула дребезжащим голосом:

Шёл, перешёл месяц по небу,

Встретился месяц с ясною зарёю.

– Ой, заря, где ты у Бога была?

Где ты у Бога была, где теперь станешь?

– Стану я в Ивановом дворе,

Воробышки игривые,

Как детки сиротливые,

Прижались у окна…

Сергей Есенин

В Ивановом дворе, в его горенках,

А во дому у него да две радости:

Первая радость – сына женити,

А другая радость – дочку отдати.

Будь здоров, Иван Терентьич,

С отцом, с матерью, со всем родом,

Со Иисусом Христом, Святым Рождеством!

– Мы песню эту Трофимычу споём, – решил Трошка. – У него сын жених и дочь подросток. А голосу-то научи!

– Вот погодите, малый встанет, так поучу.

Вскоре и малый поднялся, и песня громко парням пропета. Вот уж и солнышко заходит, того гляди, хозяева приедут – пора по домам. Собирают парни всё своё добро, фонарь на палку у печки ставят, бумагой закрывают – пусть попросохнет в тепле, а сами бегут весёлой гурьбой на улицу. Бабушка принимается мыть и скрести стол, слегка охает и головой покачивает:

– Ишь пострелята, что напачкали!

Вот и святые вечера Рождества Христова настали. Всем отдых, всем свои радости. Ребята как сыр в масле катаются…

Александр Фёдоров-Давыдов

Хаврошина ёлка

I

На самом краю деревни Деурина стояла избёнка солдатской вдовы Арины Паниной. Незадолго до Рождества, этак дней за пять, приехала