Тучков мост - Николай Тимонович Федоров

— Представляешь, если мы её найдём! — говорил Генка. — Вот будет сенсация!

— Разбежался, — сказал я. — Взрослые за столько лет не нашли, а ты хочешь с ходу, раз, Два — и нашёл.

— Да может, они и не искали особенно, откуда ты знаешь? И потом — вдруг нам повезёт? Ты же помнишь, сколько там плит, на которых и не разобрать, что написано. Кладбище-то, считай, почти заброшенное. Эх, жаль, раньше всем кресты ставили. А то бы ей наверняка какого-нибудь кота на золотой цепи посадили б.

Назвать кладбище заброшенным в общем-то было нельзя. Возле главного входа, там, где в густой зелени старинных вязов пряталась маленькая голубая церковь, всё выглядело в порядке, если не считать тёмно-бурой ржавой пудры, густо осыпавшей узорчатые решётки оград. Но чем дальше продвигаешься вглубь по мощённой булыжником аллее, тем больше видишь разрушений и запустения: поваленный крест, сдвинутая плита в трещинах, опрокинутая ограда или отбитые крылья, а то и голова, у какого-нибудь мраморного ангела.

В том месте, где к кладбищу примыкает вагоноремонтный цех, дощатый забор развалился, и на запущенных могилах там и сям можно было увидеть тяжёлые ржавые диски трамвайных колёс.

Ещё кладбище облюбовали собачники. Рядом, на берегу реки, у них была устроена площадка для дрессировки. По дороге на эту площадку собачники шли непременно через кладбище. Там они со спокойной душой отпускали поводки, и собаки с довольными мордами носились по извилистым дорожкам и по заросшим лопухами надгробиям, оставляя свои собачьи расписки на гранитных крестах. Я сам очень люблю собак и уже не первый год выпрашиваю у родителей купить мне хотя бы маленького терьера. Но когда я вижу, как собаки гадят на человеческие могилы, пусть даже и заброшенные, становится как-то не по себе.

Мы с Генкой долго бродили по дорожкам, разбирая высеченные на камнях старинные эпитафии, некоторые из них были даже в стихах. В одном месте мы наткнулись на братскую могилу, выложенную огромными тяжёлыми камнями. Раньше я думал, что братские могилы делали только во время войны. Но вот мы стояли перед могилой, в которой были захоронены петербургские рабочие-строители. Они погибли во время постройки Казанского собора. А было это в самом начале девятнадцатого века.

Могилу Арины Родионовны мы, конечно же, не нашли. Сделать это в наше время, наверное, уже просто невозможно. Когда мы собрались идти домой, Генка вдруг закричал:

— Серёга, смотри! Император! Ух ты! Как это он сюда попал?!

Я подбежал и посмотрел на чёрную гранитную плиту, густо поросшую бурьяном.

— Читать до конца нужно, — сказал я. — Ты так и задачки в школе решаешь — прочтёшь две строчки и скорей руку тянешь.

— Да чего ты ворчишь? Тут же написано…

— Вот именно что написано, — сказал я и прочёл вслух:

— Здесь лежит тело… его Императорского Величества гренадерского полка… Дальше что-то неразборчиво… А, вот! Поручика Нестерова Георгия Евграфовича, героя Крымской войны 1853–1856 годов. Ясно? В старину полки-то все императоскими считались.

— Верно, ошибочка вышла, — сказал Генка, смахивая ладонью мусор и бутылочные осколки с плиты. — Герой Крымской войны. Может, вместе с Корниловым и Нахимовым воевал. Главная-то битва как раз за Севастополь была.

— Наверняка участвовал, — сказал я. — Раз герой.

— Слушай, — сказал Серёга, — уж не твой ли это родственник? А? Ты ведь тоже Нестеров.

— А что, — сказал я. — Может, и родственник.

— О! Обрадовался! Я просто так ляпнул, а он уже и доволен. Если все Нестеровы, да ещё Ивановы с Петровыми родственники, тогда… — Что будет тогда, Генка не знал и только развёл руками.

— Ну, может, и не родственники, но ведь и не чужие, — сказал я. — Жаль, пропадёт скоро могила. Затопчут.

Вечером за ужином я пощёлкал пальцем по газете, за которой, как обычно, прятался папа, и сказал:

— Пап, я вот хочу спросить…

— Валяй, — ответил он из-за газеты. — Что-нибудь, как всегда, серьёзное?

— Ну, в общем, да.

— Ага. Значит, тебя, скорей всего, интересует, что появилось раньше: яйцо или курица? Угадал?

— Старо, — сказал я. — Да положи ты хоть на минуту свою газету.

Папа отложил газету, наморщил лоб и сказал:

— Ну-с, в таком случае ты хочешь спросить, сколько лет было Ромео, когда он влюбился в Джульетту.

— Ромео было шестнадцать, но меня это совершенно не волнует. Слушай, ты можешь хоть минуту побыть серьёзным?

— Минуту? Минуту могу. — Папа снял с руки свои электронные часы и включил секундомер. — Я тебя слушаю. Внимательно и чутко.

— Вот у меня дед был, — сказал я. — Твой отец. Я его хорошо помню. Знаю, что он до пенсии в порту работал диспетчером. А на войне был морским офицером, на крейсере «Кирове» плавал. В общем, знаю. А вот кто был его отец? Твой дед.

— Видишь ли, — сказал папа, — мой дед умер в сорок втором году. В блокаду. Так что я уже родился после и, стало быть, никогда его не видел. Ну, кое-что про него я, конечно, знаю… Звали его Александром Тимофеевичем, а работал он технологом… Или нет, гидрологом… М-м-м, не помню точно. Отец, знаешь, мне говорил, да я как-то…

— Ну а кто был его отец? Твой прадед?

— У-у-у, куда загнул. Спроси что-нибудь полегче. Я тебе скорей отвечу, кто был прадедушка у Ивана Грозного.

— Вот видишь, — сказал я, — что получается? Чепуха какая-то получается. О том, как какой-нибудь германский царёк перед Папой Римским в Каноссе на пузе ползал и прощенья у него вымаливал, мы знаем — в школе проходили. О том, что Эрик Рыжий был рыжим — тоже знаем. А про собственного своего деда или прадеда и не знаем ничего. Это ж дико странно, согласись?

— Понимаешь, Серёжа, — сказал папа. — Дело тут вот в чём. Дело в том, что сегодня изменилась система ценностей.

— Это как? — не понял я.

— А вот как. Раньше человека за что ценили? За его происхождение, за родословную. Чем древнее и знатнее род, тем выше стоял человек на общественной лестнице. Если род княжеский или, скажем, графский — хорошо. Почёт и уважение и всяческие там материальные блага тебе обеспечены. Если просто дворянский — тоже неплохо. Ну и так далее. Вот и получалось, что человек мог быть сам по себе абсолютный нуль, пустое место, но если он был знатного рода, жилось ему всё равно припеваючи. Теперь же мы ценим человека как такового по уму, по способностям, по преданности делу и тому подобное. А какой там у него был род — никого не интересует. Для жизни, для общества это не имеет значения… Я тебе популярно объясняю?

— Ещё как популярно. Почти