Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова

Ипатьевна Косых. В редакции работала давно, еще до прихода туда Топорикова, замещала главреда, когда тот бывал в отъезде. Женскую свою долю считала законченной: сын — в военном училище, муж погиб на фронте в начале войны, самой сорок шесть стукнуло. И статьи Варвара писала, и на места выезжала в особо сложных случаях. Но в основном «сидела на письмах».

Лавиной текли письма в редакцию с фронтов: «Помогите мне найти семью! Я знаю, что ее эвакуировали куда-то в вашу местность…»; «Вы — редакция, должны знать, к кому обратиться, кто ведает распределением эвакуированных по краю…»; «Мои жена и дети эвакуировались с заводом, на котором я работал, но я получил от них только одно письмо, с дороги…»; «Моя к Вам гвардейская просьба! Поищите моих родных!»

Даша заглядывала в Варварину почту и плакала над этими письмами. Варвара не плакала, просто трудилась как одержимая: писала, звонила по телефону в эвакопункты, в горсоветы и райсоветы, ездила лично. И потом отвечала, отвечала, даже когда ничего не могла узнать: «Мы ищем, мы помним, сразу сообщим…» Поддерживала в людях бодрость. Часто на ее письмо фронтовику приходил ответ из части: «Письмо Ваше вручить не могли. Такой-то пал смертью храбрых…»

— Родным теперь сообщишь? — с испугом спрашивала Даша.

— Нет! — сердито отвечала Варя. — Пускай сами. Еще стану я похоронки рассылать…

Добравшись наконец до постели, Даша иной раз от усталости и печали и заснуть не могла. Спала она вместе с Санькой, — кровати было только две. Чувствуя под боком разогретое во сне тельце сына, она старалась думать о хорошем: например, представить себе дачу под Ленинградом, где они жили перед самой войной. Санька барахтался в речке, Петр держал его поперек живота и учил плавать, а она вопила, что Петька выронит малыша и тот захлебнется. Но, едва возникнув, эти милые образы уплывали, а вместо них вставали перед глазами измученные лица сидящих в фашистских застенках наших, наших людей, и солдаты в окопах, раненые, умирающие, и среди них Петр и брат Женька… Она содрогалась от горя. И презирала себя. Да как она может на что-то жаловаться? Есть ли у нее совесть? Здоровая, со здоровыми детьми (и Верочка выправится, ничего), занята любимой работой, под мирным небом, сытые, ну подумаешь, иной раз есть хочется… И писем от мужей не получают тысячи женщин. А потом и получат. Вон у Паны даже после похоронки вернулся! Неисчислимы страдания кругом, на их земле, они-то сами еще распрекрасно живут! Война проклятая! Лишь бы кончилась, а они всё-всё сделают, всё стерпят. Приди, Победа! Приди!

Ярким морозным днем, вместе с Пешневым, Даша проходила через колхозный рынок. У каждого из них было свое задание, но вышли из редакции и прошагали часть пути бок о бок.

На дощатых столах — горшки со сметаной и варенцом, горки творога, брусочки желтого масла, туески с медом. За столом-прилавком девушка. Несмотря на крепкий мороз, легкая цветная косынка повязана на самом затылке, упругие щеки рдеют как розы, зубы сверкают белоснежно и влажно, искрятся блестки инея на воротнике полушубка. Девушка вкусно хрустела соленым огурцом, вся яркая, свежая, сильная, под синим, безоблачным небом.

— Действительно идиоты, — пробормотал Пешнев.

— Кого это вы так честите, Константин Сергеевич? — любуясь девушкой, рассеянно спросила Даша.

— Фашистов, разумеется. Разве можно победить страну, где такие девахи? Думать так могут только шизофреники. Вдобавок страдающие манией величия.

— Да, хороша, очень хороша, — согласилась Даша. — Прелесть, как красива!

— Дело не в красоте, а в необычайной жизненной силе. Таких красавиц, как эта Юнона, у нас миллионы. Но даже самые невзрачные с виду обладают нравственным здоровьем, упорством, волей! Победить нас просто невозможно! — Вдруг он насупился, сгорбился, глаза под косматыми бровями посветлели тоскливо. Вырвался жалобный возглас: — Как я соскучился по Москве, вы бы знали! И чего в эвакуацию понесло? И дома не сидел бы сложа руки. Заболел тогда, уговорили старого дурня.

Пешневу перевалило за пятьдесят. В начале войны он с месяц пробыл в народном ополчении, куда упросился, долго и упорно обивал пороги, но после сердечного приступа с ружьем в руках был беспощадно списан.

— А мне Ленинград каждую ночь снится, — тихонько сказала Даша. И, помолчав: — Марселя Пруста вы нашли в городской библиотеке?

— Еще не пытался, времени-то свободного ни капли. — Он усмехнулся. — Помните, значит? Громадное облегчение вы мне тогда доставили. Даже самому удивительно было. До того ли — в наше-то военное время! — а вот мучило…

Чуть ли не на другой день после того, как Даша, устроившись с жильем, с детсадом для Саньки и школой для Верочки, приступила к работе, в редакционном коридоре ее остановил по-медвежьи большой и грузный дядька и спросил в упор:

— Вы не помните, кто написал «В поисках утраченного времени»?

— Марсель Пруст, — ответила Даша растерянно: тон у медвежистого сотрудника, фамилии которого она еще не знала, был почему-то трагический.

— Наконец-то! — воскликнул он, воздевая кверху длинные руки. — Ну, удружили, голубушка! Вот спасибо так спасибо! Неделю мучаюсь, вспомнить не могу. Поспрошал окружающих, так сроду о такой книге не слыхивали.

Радовался огромный дядька как ребенок, получивший желанную игрушку, и сразу проникся к Даше дружескими чувствами. Во многом они понимали друг друга. Дашино изумление вездесущими сверчками Пешнев полностью разделил, рассмеялся:

— Да, вы правы! Своего рода экзотика. Я сначала тоже удивлялся.

А Варя Косых с недоумением пожала плечами, когда Даша сказала:

— Это что-то поразительное! Зимой, в такие морозы, прямо в театре, трещат на весь зал!

Похоже было, что неумолчной трескотни сверчков в театре или в клубе Варя просто не замечала.

Пешнев понимал, как нелегко Даше живется, и довольно неуклюже, стараясь не унизить жалостью, пытался ее подбодрить, помочь. Он частенько совал Даше в карман конфету или печенье; «Уважаемому Александру Носкову привет!» С радостью поделился бы с ней своим пайком, если б она согласилась. Однажды сделал попытку, повздыхал, помялся и выпалил:

— Я-то что — бобыль! Один, как в поле обсевок, как сказала обо мне одна старуха. Жена давно померла, сын где-то воюет, взрослый давно. Мне моего пайка, знаете, даже многовато…

— А что это, обсевок, у вас какой-то блондинистый волос на пиджаке, а? — Даша засмеялась и убежала, пока Пешнев растерянно оглядывал свой пиджак.

А потом с ним такое случилось! Никто подобного и ждать от него не мог. Если б то был Иван Сургученко, никто бы и ухом не повел.

Оба основных сотрудника сельхозотдела были с Украины. Остап Гриценко, чернобровый красавец, при одном взгляде на которого девушки обмирали, прискакивал на протезе: оставил