Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец

какой-то жизни, закончившейся катастрофой, – и тот, кто писал ее, старался поймать эту прошедшую жизнь за хвост, как хотела ухватить своего павлина из мечты Абигайль. Читать ее было не страшно, несмотря на то что рассказывалось в ней о временах, когда людей на земле совсем не осталось, потому что Абигайль была, Эммелина была, король – был, а значит, все в книжке было выдуманным – ну или все в мире после той катастрофы по какой-то причине опять началось сначала.

* * *

Опушка леса была сухой, теплой и душистой. На невысоких пригорках золотилась умирающая трава, в которой прятались боровики и подосиновики, в ямках под давно вывороченными корнями таилась прохлада. Лес начинался большим земляничником. Сверху были видны только лакированные листки, но снизу, если стать на коленки и заглянуть под блестящий ковер, можно было найти пару ягод земляники, неизвестно как сохранившихся до августа. Я всегда начинала дорогу к дому с этой опушки.

Раньше, много-много лет назад, в километре отсюда была деревня. Я приезжала сюда к бабушке. Теперь здесь не было ничего. Две развалившиеся хаты, из которых я давным-давно перенесла домой все, что могла унести. На то место, где была деревня, я ходила только тогда, когда мне хотелось поговорить с бабушкой: прямо на берегу большой реки было кладбище, и там – ее могила в желтом песке. Я протаптывала тропинку к ней среди высоченной травы, выпалывала сорняки и следила, чтобы не заваливалась ограда. На кладбище было много моих: дед, прадед, прапрадед, их сестры, братья, племянники, но я ходила только к бабушке, потому что с остальными мне не удавалось найти общий язык. Хотя я знала про них все, что только можно знать о предках, и общие темы можно было бы найти.

С кладбища до леса – час пути, если не торопясь, по старой дороге, которая постепенно затягивалась клевером. И по лесу еще час, через кочки и рвы, в которые превратились окопы последней войны. Леса я не боялась: во-первых, в нем никого не было, кроме птиц и зайцев, ну, может, еще лисиц, а во-вторых, это был очень симпатичный и гостеприимный лес. Никаких зарослей, никаких колючих кустов, никакой крапивы, никаких болот. Одна только приятная сухость, тепло и земляничный аромат.

Так что два часа – и я дома.

Это огромный шалаш или что-то похожее на него: крышей служат тесно переплетенные еловые ветки, переложенные соломой, стенами – тугой плетень из осиновой и кленовой поросли. На крыше я расстелила и надежно закрепила в несколько слоев полиэтиленовую пленку, которую когда-то поснимала с брошенных деревенских парников, стены утеплила всяким текстилем, тоже экспроприированным в никому уже не нужных домах. Пространство внутри круглое, потому что плетень плелся по кругу. У меня есть хорошая кровать с непродавленным матрасом, на ней – лоскутное покрывало и подушки, у окошка – стол, на нем – старенькая печатная машинка. Как-то в городе мне попалась целая коробка ленты к ней – я специально зашла в исполком и хорошенько пошарила по кабинетам. Естественно, во встроенном шкафу за спиной у воображаемой секретарши, там, где в первом ряду были свалены папки с документами третьестепенной важности, на нижней полке во втором ряду покоилась лента. Я знаю секретарш, они никогда не выбрасывают канцтовары, к какой бы эпохе те ни относились.

А зимой я топлю печку. Она у меня, конечно, кривая и несимпатичная, но теплая, сложенная по старым моим воспоминаниям: однажды на даче печник клал печку, и я смотрела во все глаза, как будто знала, что пригодится.

Обидно, конечно, что все эти мои умения, вроде печки, дизайна круглых помещений и плетения изгороди, никому не нужны. Ну кроме меня самой. Самым страшным ощущением после того, как я привыкла к своему одиночеству планетарного масштаба, было ощущение абсолютной конечности моего существования, невозможности продолжиться в детях, учениках или каких-нибудь абстрактных читателях будущих библиотек. Никого больше, наверное, не будет. Свыкнуться с этой мыслью было трудно.

Поэтому я стала писать.

Книги исчезали постепенно. Их не прятали, как ленты для печатных машинок, во встроенные шкафы за пыльные коробки, и я не знаю почему. Наверное, потому что одной книжки, которую имело бы смысл прятать, не было, а все книжки, которые спрятать хотелось бы, не влезут ни в один шкаф. Вышло так, что при нашем общем недосмотре всю бумагу в конце концов свезли в центральные библиотеки столиц и человечество полностью перешло на электронные книги. Круг замкнулся: библиотеки Александрии и Пергама, в которых когда-то хранилось все написанное на земле, повторились в библиотеках Лос-Анджелеса, Москвы и Парижа. Кстати, про Александрию. Когда в ее порты заходили любые корабли, первым делом принимающая сторона проводила вежливый обыск. Все свитки, которые скучающие пассажиры брали с собой в дорогу, изымались, с них делались копии, которые и возвращались в итоге владельцам, а оригиналы отправлялись в библиотеку. Если учесть, что копии были отвратительными, неполными, безграмотными, неаккуратными, а библиотека в конце концов сгорела, – можно себе представить, что мы имели в качестве мировой литературы. Всего лишь безграмотно сделанные копии. Ну а теперь нет и того: столицы уничтожены, сервера снесены, электричества нет, да если бы и было, читать некому.

А для кого пишу я, единственная на земле, сидя в шалаше в глухом лесу в нескольких километрах от кладбища, где похоронена моя бабушка? Понятия не имею. Раньше – когда все было другим, – я гордо отвечала на подобные вопросы: «Я пишу для себя». Мол, для читателей – для них пусть пишет какой-нибудь Коэльо, а я пишу, потому что не могу не писать. И вот пожалуйста. Пиши для себя сколько душе угодно. Злая ирония судьбы.

Конечно, я пишу не для себя. Конечно, я воображаю какого-то читателя. Может, пришельца с далекой планеты, который каким-то чудом сможет расшифровать эти палочки и крючочки. Может, землянина, уцелевшего в катастрофе, – я объехала Европу от края и до края, пока могла пересаживаться в пустые авто с заправленными баками, и убедилась, что здесь никого нет. Но ведь я не была ни в Америке, ни в Австралии, ни в Африке – а вдруг там кто-то есть? Сидит так же, как я, в шалаше в своем австралийском или американском лесу – и тоже пишет. Да, я думаю, тоже пишет. Мне кажется, это естественное желание каждого человека, выжившего после катастрофы, – записать все, что было до тебя и при тебе. Потому что, если не писать – исчезнет все.

Писать. А что? Один человек не в состоянии описать весь трагически исчезнувший мир. Что я знаю о его физике? О его химии? О его философии? Не знаю, как там индиец и