Вейся над нами - Александр Ефимович Власов

Черные фигуры проскользнули мимо. Уахен в порыве злобы сжал пальцы в кулак и вдруг почувствовал: ведь он сжимает в руке священного Тота, потерянного жрецом.

Смутная догадка мелькнула в голове Уахена. Взгляд остановился на куче бамбуковых палок, занесенных половодьем.

— Вади! Ползи… Притащи! — прошептал он, указывая на бамбук.

Вади послушно пополз между кочек. Пока смуглое тело мальчика ящерицей скользило по болоту, догадка Уахена превратилась в уверенность…

Разбежавшиеся по тростникам люди лежали в своих временных убежищах. Когда поблизости не было ничего подозрительного, они взбирались на кочки и, вытянув шею, вглядывались сверху в сплошное зеленое море. По легкому покачиванию тростника они определяли, где находятся враги.

Один из мужчин выглянул поверх зарослей и замер в удивленной позе. Он увидел над тростниками бамбук с лоскутком кожи. На самом верху палки сидел священный Тота. Что мог означать этот непонятный сигнал? Может быть, враги уже покинули заросли и жрец созывает людей, чтобы обратиться к богам с благодарностью за спасенье? Поколебавшись с минуту, мужчина пополз к знаку.

Вскоре к Уахену подползли еще четверо из тех, кто прятались поблизости и заметили сигнал. Уахен расставил их вдоль тропки, по которой недавно прошли кочевники. Мужчины притаились. Ждать им пришлось недолго. Раздалось легкое похрустыванье, из зарослей показались трое кочевников. Пять стрел почти одновременно сорвались с тетивы. Выпущенные с близкого расстояния, они били наповал. Только один кочевник успел издать хриплый вопль.

Люди Тота оттащили убитых с тропки и приготовили новые стрелы.

— Стойте здесь! — сказал Уахен. — А я со священным Тота поползу дальше — соберу людей рода. — И он исчез в тростниках. Вади скользнул в заросли за отцом.

То тут, то там над высокими метелками тростника взлетала священная птица, призывая к отпору. Уахен зигзагами пробирался по зарослям, собирал людей и оставлял у троп засады.

К вечеру на топких берегах Хапи лежал не один десяток сраженных кочевников. Пришельцы поздно догадались, что тростниковые заросли стали для них ловушкой. С воплями бросились они на чистое место, подальше от болота.

— За мной! — крикнул Уахен, потрясая бамбуковой палкой.

Люди Тота кинулись преследовать врагов. Заросли остались позади. Но теперь уже ничто не могло остановить окрыленных победой мужчин рода. Они бежали, видя впереди Уахена с высоко поднятым над головой костяным ибисом.

Кочевники миновали селение и устремились к лесу, откуда они появились на восходе солнца. Их осталось совсем немного…

Ночью на холме запылал большой праздничный костер. На торжество собрались все люди Тота. Ждали, когда Ахавер и Нехси выйдут из главного жилища, у входа в которое стояла бамбуковая палка с куском кожи и священной птицей наверху. А в жилище решалась судьба Уахена.

— Он не выполнил волю богов! — глухо говорил жрец. — Он должен понести наказание.

Ахавер насмешливо посмотрел на него.

— Он присвоил власть старшины рода и вместо тебя повел людей Тота! — повысил голос старик.

Ахавер нахмурился.

— Берегись! — продолжал Нехси. — Люди могут отвернуться от тебя, и Уахен займет почетное жилище старшины рода и будет есть и пить из твоей медной посуды.

— А что говорят твои боги? — спросил Ахавер.

— Смерть! — торжественно произнес жрец.

Наступило молчание.

Нехси взял со стола грубую медную кружку, наполнил ее какой-то жидкостью и протянул Ахаверу.

— Позови Уахена! — сказал жрец. — Пусть он выпьет из твоих рук вино истины. И если он останется жив, — значит, я неправильно понял волю богов.

Ахавер принял кружку.

Уахен послушно явился в главное жилище.

— Ты звал меня, Ахавер?

— Да, звал! — ответил старшина рода, не глядя на него. — Ты привез медь… Ты был мужественным в бою с кочевниками… Прими мой дар — эту медную кружку — и выпей вино.

Глаза Уахена радостно блеснули. Он залпом осушил кружку.

— А теперь идемте на праздник, — сказал жрец.

Они вышли из хижины и остановились в дверях, освещенные пламенем костра.

— Люди рода! — пронзительно крикнул жрец. — Что ждет того, кто осквернит священную птицу Тота?

— Смерть! — прозвучал хор голосов.

Это был обычный вопрос жреца и обычный ответ людей рода. Так начинались многие обряды. Только Уахен вдруг покачнулся, схватился за горло и упал. Лицо его почернело.

Пораженные стояли у костра жители селения. Даже Тентира и Вади не шелохнулись. С ужасом смотрели они на тело Уахена.

Жрец не дал людям опомниться.

— Он не выполнил волю богов, которую я поведал ему перед битвой! — кричал Нехси, указывая пальцем на Уахена. — Он должен был освятить бамбук божественным ликом Ра! Только тогда священный Тота мог вознестись на это древко.

Жрец сорвал с бамбуковой палки кусок кожи, прикрепленный Уахеном, вытащил из-под одежды белый отрезок ткани с изображением бога Ра и привязал его под костяным ибисом.

— Тота милостив! — продолжал кричать Нехси. — Он спас наш род от кочевников и покарал только Уахена. Поклонимся же нашему священному и справедливому Тота!

Люди рода склонили головы и вытянули руки к костяной птице, гордо сидевшей на высоком бамбуке с белеющим в полутьме отрезком ткани.

А Уахен — тот, кто спас род от кочевников, — лежал неподвижный и безучастный под одним из первых древнейших знамен, рожденных народной мудростью.

Золотой дракон

Орула знали все ремесленники Гетского царства[11]. Никто не мог сделать лемех плуга лучше, чем он. Ничьи ножницы и садовые ножи не были такими острыми и крепкими, как изделия его проворных рук. Ни у кого монеты не получались такой правильной формы, с таким четким изображением греческих монархов и римских завоевателей, как у Орула.

Его маленькая мастерская стояла на берегу реки Берцавы. И часто к нему, простому труженику, не имевшему никакой татуировки на груди и не носившему войлочный колпак[12], скакали гонцы из столичного города Аргедавы от самого Биребисты[13]. Первый и величайший из царей гетских снисходил даже до того, что разрешал Орулу самому привозить во дворец изготовленные по царскому приказу изделия.

Неделю назад к Орулу приехал гонец Биребисты с новым заказом: вылить из золота большой царский кубок в виде рога буйвола. Гонец передал умельцу два тяжелых слитка драгоценного металла и сказал, что в оплату за труд Орул может взять себе одну седьмую часть золота. Это была щедрая плата, но не золото обрадовало мастера. Больше всего на свете он любил работать над каким-нибудь новым изделием. А такой кубок ему еще не приходилось делать. Говорили, что скифы[14] пьют