Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова

Сама тетка сопротивлялась: скелетообразная, с прозрачным маленьким лицом, она не теряла присутствия духа, хоть и таяла на глазах. Даша подозревала, что и ничтожную свою порцию тетя полностью не съедает, делится украдкой с детьми.

А дети совсем не играли. Сидели у печки закутанные старички, в шарфах поверх пальто, в шапках, в рукавичках. Верочка много читала. Иногда говорила тихонько:

— Ели-то как вкусно… А это правда было?

Даша пыталась заставить дочку себе помогать. Потащила как-то за водой. Третьего ведра у них не было. Даша ставила на саночки большую кастрюлю, к ручкам крепко-накрепко привязана веревка, два конца переплетены в одну толстую. Очень осторожно Даша спускала это сооружение в прорубь.

Совместный поход не удался. Пройдя немного, Верочка споткнулась, упала в сугроб и не хотела вставать. Проходившая мимо незнакомая женщина помогла Даше поднять дочь, приткнуть ее на санки рядом с пустой кастрюлей и отвезти домой.

Женщина была так замотана платком, что не поймешь, молодая или старая, чернеют глаза, да и все. Помогла она молча, чтобы не терять силы. Сама явно еле передвигала ноги.

— Спасибо вам! Вот уж спасибо! — бормотала Даша.

Апатичное безволие дочери пугало Дашу больше, чем бесконечное хныканье малыша:

— Ма-ама, дай хлеба! Хоть ма-аленький кусочек!

На пятый день, уже поздно вечером (очередь у булочной так и стояла, отпускали друг друга погреться), Даша «выстояла» муку. Спящих детей разбудили, подняли и среди ночи накормили мучной болтушкой. Почему-то мука припахивала бензином. Но все ели болтушку истово, с наслаждением.

И в те страшные, совсем бесхлебные дни, так же как и во все другие, люди передавали друг другу прекрасные слухи: на фронтах дела хорошие, отбито еще пять городов (никто не знал, какие именно), в Ленинград везут много продуктов, они уже совсем близко, Дорога жизни работает безотказно, отбита Мга! Люди слушали жадно и верили, верили.

А с Дашей происходило что-то странное. Ее как бы не стало. Она все делала, что надо: притаскивала из проруби воду, вместе с другими женщинами ломала заборы и сараи на топливо, волокла доски, пилила, колола, подбирала щепки, часами выстаивала на морозе очередь в булочную. Она все видела вокруг: детей, своих и чужих, с почерневшими, синими личиками, замерзающие слезы на лицах женщин, учеников ремесленных училищ в шинельках, везущих на санках трупы своих товарищей, и рука, совсем еще детская, скреблась по снегу. Встречные женщины горестно говорили:

— Что, слесаря-токаря, какую работенку-то вам дали…

Все Даша видела отчетливо, пожалуй даже отчетливее, чем в той, тысячелетней давности счастливейшей жизни, которая ушла безвозвратно. Иногда она доставала из ящика стола единственную, еще в конце лета писанную, открытку Петра и смотрела на нее. Читать было незачем, давно каждой буквой в сознание врезалась:

«Дорогие мои, любимые! Я здоров и невредим. После боя напишу еще, сейчас очень тороплюсь. Дашутка, береги детей! И тетку! Всех крепко целую. Твой Петр».

Даже на эту открытку Даша смотрела как-то машинально. Потому что все-все она делала старательно, но машинально. Будто и не она, а кто-то другой. Будто завели ее ключиком, как Санькиного заводного поросенка со скрипочкой, да и пустили: двигайся как положено. Ну, она и двигается, действует. Мало чего чувствуя. Даже есть уже не хотелось, прошло гнетущее, сосущее чувство голода, мучительной пустоты в желудке, картошка жареная перестала сниться. Сны, наоборот, бывали радужные, яркие, скорее не сны, а грезы наяву, виденья дремотно-ясные…

Луг зеленый, весь в цветах. Солнечный летний день. Ковыль в степи, легкий, шелковый, как волосы ребенка, Море сверкающее. На волнах, зыбких, переливчатых, чайки качаются. А то вдруг «садик с улитками» — это из раннего детства, когда были еще живы родители и жила семья на юге. От дразнившего ее старшего брата маленькая Даша пряталась в глубине соседского садика, где водилось, наверно от сырости, поразительное количество жирных улиток. И сейчас она ощущала запах сырой земли, влажной после дождя листвы. Внезапно возникал перед ней лес в горах — явственно, руку протяни и тронешь кору бука. Слышался низкий, хриплый лай косуль: «Гхау! Гхау!» Сначала ровно, а потом быстро, прерывисто: «Хау! Хау! Хау!» Это уже на скаку. И она видела их взметнувшиеся стройные тела. А ведь весной трудно заметить косуль: они серые как камни, еще не вылиняли. Клубятся облака на Яйле. Кукует кукушка. Нежный крик совы: подругу зовет. А зимой завыванье сов страшное, зловещее: кричит, поймав добычу. Но не надо зимы, пусть будет лето…

С трудом очнувшись, Даша заставляла себя приняться за неизбежное: вода, дрова, очередь… А так бы и сидела сиднем, не шевелясь. Люди двигались медленно, сделав шаг, вдруг застывали на месте. Хоть на ходу еще минутку-другую урвать для сна. А ведь так оно и бывало: не хочется человеку вставать, заснет еще на минуту, на часок и — не проснется совсем. Старухи в очереди говорили: «Сейчас люди гаснут, как коптилки». Дети, дети! Из-за них нельзя превратиться в гаснущую коптилку, как бы ни хотелось…

Если случалось Даше глянуть на себя в зеркало, то некоторое время она стояла в недоуменном обалдении. Это кто ж такой? Одна щека толще другой — на ней, значит, спала, глаза-щелки в отечных веках. Выражение лица растерянно-одичалое. Как ее дети за маму признают?

Тетка стала посматривать на Дашу с тревогой. Как-то промолвила:

— Проснись, Дарья! У тебя же дети!

— А то я не знаю? — огрызнулась Даша. — Я все делаю. Чего вы еще от меня хотите?

Вышло грубо. У тетки беспомощно дернулись губы. Мысленно Даша ужаснулась: «Она же чуть жива». Но и ужаснулась как-то вяло. Извиниться бы перед теткой, да сил не хватает.

От «спячки» не только физической, но и душевной, на Дашу навалившейся и которую сама она смутно ощущала опасной, спасла ее бабка Дуня.

Ох, эта бабка Дуня, «дуб-баба», «главный инженер», как очень уважительно говорили про нее иные. Это уж с легкой Дашиной руки, еще осенью так ее назвавшей, и все стали «главным инженером» величать. Вот уж кого до конца дней своих не забыть!

К одной из жительниц их двора, молоденькой работнице Нюше, перед самой войной приехала в гости откуда-то из-под Калинина мать — кряжистая, крупная старуха. Приехала, да и застряла. Муж Нюши сразу ушел на фронт, сыну Нюшиному, Вадику, всего полтора года. Как их оставишь, даже если б и можно было уехать?

Ни в их дворе, ни поблизости не было бомбоубежища.