Рыцари и еще 57 историй - Виктор Юзефович Драгунский

Грузчик сказал:

— Не бойсь!

И сызнова:

— Бамс!

— Глянц!

Летчик говорит:

— Много там еще?

— Тонны полторы, — отвечает грузчик.

Тут наш летчик прямо вскипел и схватился за голову:

— Вы что? — закричал он. — Ошалели, что ли? Вы понимаете, что я не взлечу? А?!!

А грузчик опять:

— Не бойсь!

И снова:

— Брумс!

— Брамс!

От этих дел в нашем самолете образовалась какая-то жуткая тишина. Мама была совершенно белая, а у меня щекотало в животе.

А тут:

— Брамс!

Летчик скинул с себя фуражку и закричал:

— Я вам последний раз говорю, перестаньте таскать! У меня мотор барахлит! Вот, послушайте!

И он включил мотор. Мы услышали сначала ровное: Тррррррррррррррр…

А потом ни с того, ни с сего: чав-чав-чав-чав…

И сейчас же: хлюп-хлюп-хлюп…

И вдруг: сюп-сюп-сюп… Пии-пии! Пии.

Летчик говорит:

— Ну? Можно при таком моторе перегружать машину?

Грузчик отвечает:

— Не бойсь. Это мы по приказу Сергачева грузим. Сергачев приказал, мы и грузим.

Тут наш летчик немножко скис и примолк. Мама стала желтая, а старушкин поросенок вдруг завизжал, как будто понял, что здесь шутки плохие. А грузчики свое:

— Трух!

— Трах!

— Дзенц!

Но летчик все-таки взбунтовался.

— Вы мне устраиваете вынужденную посадку! Я прошлое лето тоже вот так десять километров не дотянул до Кошкина. И сел в чистом поле! Хорошо это, по-вашему, пассажиров пешком гонять по десять верст?

— Не бойсь, — сказал грузчик, — не подымай паники! Сойдет!

— Я лучше свою машину знаю, сойдет или нет! — крикнул летчик. — Интересно мне, по-твоему, полную машину людей гробить? Сергачева за них не посадят, нет. А меня посадят!

— Не бойсь, — сказал грузчик, — не посадят! А посадят — передачу принесу.

И как ни в чем не бывало:

— Ббррынзь!

Тут мама встала и сказала:

— Товарищ водитель! Скажите, пожалуйста, есть у меня до отлета минут пять? Мальчик у меня просится…

— Идите, — сказал летчик, — только проворнее… А чемодан зачем берете?

— Я переоденусь, — сказала мама храбро, — а то мне жарко. Я задыхаюсь от жары.

— Быстренько, — сказал летчик.

Мама схватила меня под мышки и поволокла к двери. Там меня подхватил грузчик и поставил на землю. Мама выскочила следом. Грузчик протянул ей чемодан. И хотя наша мама всегда была очень слабая, но тут она подхватила наш тяжеленный чемоданище на плечо и помчалась прочь от самолета. Она держала курс на аэровокзал. Я бежал за ней. На крыльце стоял дедушка Валя. Он только всплеснул руками, когда увидел нас. И он, наверно, сразу все понял, потому что ни о чем не спросил маму. Все вместе мы, как будто сговорились, молча пробежали сквозь этот нескладный дом на другую сторону, к лошади. Мы вскочили в телегу и собрались ехать, но, когда я обернулся, я увидел, что от аэропорта, по пыльной дорожке, по жухлой траве к нам бегут, спотыкаясь и протягивая руки, обе Розовые Рубашонки. За ними бежала их мама с маленькой туго запеленутой Гусеничкой. Она прижимала ее к сердцу. Мы их всех погрузили к себе. Дедушка Валя дернул вожжи, лошадь тронула, и я откинулся на спину. Повсюду было синее небо, тележка скрипела, и ах, как вкусно пахло полем, дегтем и махорочкой.

Разговаривающая ветчина

У мамы была знакомая Мария Петровна, толстая, как кадушка. Однажды, давно, она мне обещала подарить настоящую саблю, и потом обманула — не подарила. Я целое утро ее ждал, все думал, как я буду играть этой саблей и порублю всех врагов моей любимой Кубы, но Мария Петровна меня обманула и не пришла. А я здорово обиделся на нее за это и всем рассказал эту историю, чтобы все про нее это знали и чтобы ей было стыдно. Но она все равно продолжала свое гнусное дело и обманывала людей направо и налево. Встречных и поперечных. Она даже мою маму ухитрилась обмануть. И мама тоже на нее обиделась. А я хотя и долго злился на нее, но потом незаметно позабыл обо всем и стал жить по-прежнему. Как раз в это время я нашел на вешалке зонтик и сделал из него саблю. Правда, ею нельзя было рубить врагов. Она от этого ломалась, особенно спицы. Они вылетали одна за другой. И материя рвалась. Но зато этой саблей можно было сколько угодно колоть и протыкать. И выходило, что это у меня не сабля, а скорее всего чудесная шпага. И хотя я давно уже мечтал превратиться в Чапая, но раз не было сабли, пришлось мне до поры, до времени быть д'Артаньяном. Ничего не поделаешь. Д'Артаньян, конечно, намного хуже Чапая, слов нет. Никакого сравнения быть не может. Ведь Чапай был красный, он дрался за то, чтобы всем бедным людям жилось хорошо, чтобы повсюду над Землей реяло алое знамя Свободы, он был легендарный герой, у него была великая, благородная цель, а д'Артаньян что? Конечно, он был храбрый, благородный и верный друг, но все-таки он защищал одну только королеву, а это, как ни верти, все-таки маловато. Но раз у меня была шпага, тут уж хочешь не хочешь, а надо играть в мушкетеров. Я был д'Артаньяном, Мишка — Атосом, Костик был у нас Арамис, а Аленка — была кардинал Ришелье. Из нас, из мальчишек, никто не хотел быть кардиналом Ришелье, потому что он был гад ползучий. А Аленка про это не знала, мы ей не сказали — вот она и согласилась. Она попалась. Ну, мы ее за это и погоняли же, вот это да! Однажды мы ее поймали в ущелье, на восьмом этаже и сейчас же заточили в Бастилию, в тюрьму. Тюрьма была в лифте. Мы ее туда заточили и снизу вызвали лифт, а между шестым и пятым этажом остановили. Вот там-то наш кардинал — Аленка-Ришелье часа полтора провисела. И все время — визжала. Вот железное здоровье! Потом ее наш слесарь дядя Гриша выпустил. Смеху было — ужас!

Так что я до того был занят этими делами, что и думать перестал про толстую Марию Петровну и ее подлые поступки. И все у нас дома ее позабыли. И вдруг, однажды вечером, папа ни с того ни с сего