Рыцари и еще 57 историй - Виктор Юзефович Драгунский

дверь распахнулась, и к нам вошел писатель. Он был высоченный. Под потолок. А больше ничего особенного. Ни-че-го. Просто так. И главное, в нем не было никакой важности. Было сразу видно, что он нисколько не задается. Когда он вошел, мы сразу все встали, он подошел к столу, а Раиса Ивановна сказала:

— Дорогие ребята, сегодня у нас в гостях ваш любимый писатель Иван Владиславович…

И не успела она произнести его фамилию, как мы захлопали изо всех сил, а он улыбнулся и сразу стал такой симпатичный и веселый, что мы еще громче захлопали, и не выдержали и завопили, а некоторые даже стали подпрыгивать на одном месте, а другие их стали успокаивать, и успокаивали обеими руками, а те не захотели успокаиваться и стали отбиваться, — я, например, здорово съездил Левке по затылку, а затем он меня схватил поперек живота. В общем, у нас в классе получилась небольшая кутерьма.

Наконец, Раиса Ивановна хлопнула по столу, и мы стали понемножку затихать. И когда стало совсем тихо, наш писатель уперся своими длинными руками в стол, наклонился и сказал:

— Ззздра… Ззздра… здра…

Мы просто остолбенели. Что это такое? Он заикается, что ли? А мы этого не знали. Это было для нас неожиданно. Нас никто не предупредил, и поэтому наша классная дурында Соня Пузырькова на задней парте сразу захихикала своим глупым голосом. Тогда писатель слегка покраснел и сказал в сторону Соньки нормально и спокойно:

— Ребята, я хотел вас предупредить, что когда я чем-нибудь взволнован или тронут, я начинаю немножко заикаться. Кому это смешно — может выйти из класса. Я не обижусь!

Вот как он ее отбрил. Она вся надулась, стала красная и опустила голову. А я встал и сказал:

— Иван Владиславович, не обращайте на Пузырькову внимания. Потому что она дура. Пожалуйста, не стесняйтесь. Заикайтесь, сколько угодно. Будьте как дома.

И весь класс опять захлопал, а писатель улыбнулся и стал еще симпатичнее в сто раз. И он прочитал нам вслух все любимые наши стихи и рассказы. И он здорово читал, великолепно, лучше любого артиста, и мы чуть животики не надорвали, и так было это все интересно, особенно то, что он это сам все сочинил, сам придумал, и вот он здесь, живой, с нами, вправду, наяву!!!

Вот он сидит, улыбается, и можно потрогать его руками, и он не рассердится, потому что добрые не сердятся на детей. И он все еще читал, и ребята даже визжали, а я просто не знал, что мне делать от удовольствия. И это продолжалось долго, наверно, больше часа, и я мог бы так сидеть и слушать до позднего вечера, но некоторые ребята стали поднимать руку и спрашиваться «можно выйти». И тогда писатель остановился и сказал:

— Ну, вот на этом разрешите закончить. Желаю вам всем здоровья и веселья. Я надеюсь, что мы с вами подружились? Да?

Конечно, мы опять заорали, завопили и заголосили на разные манеры, и к писателю подошла Маша Кожина, от горшка два вершка, и надела ему на шею пионерский галстук, а мы закричали:

— Спа! Си! Бо! Спа! Си! Бо!

И тут какая-то девчонка подарила ему цветы и совсем осмелилась и поцеловала его в ухо. У него покраснели глаза, и он помахал рукой, чтобы привлечь наше внимание. Он сказал:

— Пппа… Ппппа… Пппа…

И мы поняли, что он опять тронут и волнуется. Мы сейчас же притихли, чтобы услышать, что он нам скажет. Но в эту самую минуту Горбушка вытащил из парты какую-то книжку, встал, поднял руку и завел тоже:

— Ппа… ппа… ппа…

Горбушка, наверное, тоже волновался. Писатель глянул на него краешком глаза, но не обратил внимания. Он хотел успокоиться и что-то нам сказать. Но ему не удавалось успокоиться, как он ни старался, и поэтому у него получалось только:

— Ппа… ппа… ппа…

А Горбушка что, хуже, что ли? Он тоже тянул свое:

— Ппа… ппа… ппа…

Тогда писатель разозлился и сказал:

— Ты чего, мальчик, дразнишься? Это некрасиво.

И снова обернулся к нам:

— Ппа… пца… ппа…

А Горбушка быстро ответил:

— Я инедумаюдразниться…

Он протянул писателю книжку и жалобно сказал:

— Ппа… ппа… пппа…

У писателя глаза прямо сверкнули. Я подумал, что он сейчас чего доброго убьет нашего Горбушку. Он сказал:

— А ты зачем заикаешься? Это я заикаюсь, а не ты. Не путай, пожалуйста!

И в третий раз обратился к нам:

— Ппа… ппа… ппа…

Тут Горбушка протрещал с каким-то даже отчаянием:

— Я тоже заикаюсь. Еще получше вас! Ппа… ппа… ппа…

Я подумал, что без меня они, того гляди, передерутся сейчас. Я вскочил с места:

— Иван Владиславович, — сказал я, — это наш Горбушка! Он вас не дразнит. Просто он заикается тоже. Но он заикается самостоятельно, Иван Владиславович. Просто тут так сошлось. Что вы оба… Но вы не думайте, он сам по себе, а вы сами по себе. Горбушка! Ты что хотел сказать? Только не волнуйся! Возьми себя в руки! Постарайся!

Горбушка сейчас же постарался и взял себя в руки:

— Пппо пппожалуйста, надпишитемневашукнижкунапамятьмыееоченьлюбим!

— Вот и все! — сказал я, — молодец, Горбушка, видите, Иван Владиславович, вот он что хотел сказать, он славный, а заикается он совершенно независимо.

Тут писатель засмеялся и сказал:

— Давай свою книжку!

Взял и написал на первой странице:

— «Независимому Горбушке на добрую память».

Потом он встал и очень тихо сказал:

— Ппо… ппо… ппозвольте сказать вам, что я вас очень люблю!

И ушел.

•

БЕЛЫЕ АМАДИНЫ

Англичанин Павля

— Завтра первое сентября, — сказка мама. — и вот наступила осень, и ты пойдешь уже во второй класс. О, как летит время!..

— И по этому случаю, — подхватил папа, — мы сейчас «Зарежем арбуза»!

И он взял ножик и взрезал арбуз. Когда он резал, был слышен такой полный, приятный, зеленый треск, что у меня прямо спина похолодела от предчувствия, как я буду есть этот арбуз. И я уже раскрыл рот, чтобы вцепиться в розовый арбузный ломоть, но тут дверь распахнулась, и в комнату вошел Павля. Мы все страшно обрадовались, потому что он давно уже не был у нас,