История одного сбора - Аделаида Александровна Котовщикова

Пионеры, наконец, покинули комнату. Валентина Ивановна села по другую сторону стола и сказала:

— Я тебя слушаю. — Ее серые глаза внимательно смотрели на вожатого.

Под выжидающим взглядом этих добрых глаз Ваня смутился. Все убедительные слова, которые он приготовил для разговора со старшей вожатой, мгновенно улетучились у него из головы.

— Я… не могу работать вожатым, — опустив голову, только и вымолвил он.

Брови Валентины Ивановны удивленно взлетели;

— Что случилось?

Воспоминание о том, как он врал Птицыну, стоя за дверью класса, ожгло правдивого Ваню. «Если б она только знала, какой я трус!» — подумал он и еще ниже опустил голову.

— Я… вижу теперь, что не могу…

Подождав, не скажет ли он еще что-нибудь, Валентина Ивановна спрашивает:

— Почему же не можешь? Ведь ты уже работаешь в отряде почти целую четверть. Анна Афанасьевна говорит, что ты неплохо справляешься с работой. Что-нибудь случилось?

«Конечно, случилось! Но рассказать об этом невозможно, немыслимо».

— Ничего… такого… — отвечает Ваня. — Вот сегодня я вдруг заметил, что один пионер у нас зазнайка. Значит, я допустил, что он стал зазнайкой. Не умею я… У меня нет способностей быть вожатым. У других вот есть способности…

— Ох, что-то ты не то говоришь, голубчик! — покачала головой Валентина Ивановна, испытующе глядя на Ваню. — Зазнайку тебе надо было без всякого стеснения поставить на место. А способности постепенно развиваются. И потом есть у тебя способности! Вот уверенности в своих силах у тебя маловато! И напрасно. Ты не хуже, а лучше многих можешь работать. Ты очень… — «застенчив», — хотела она сказать, но закончила иначе: — Ты мог бы действовать решительно, если б захотел. Желание работать у тебя есть?

Ваня молчал и думал.

Конечно, желание работать у него есть. Он очень хотел хорошо работать, хорошо выполнить комсомольское поручение. Правда, он сразу испугался: а вдруг не получится? Но все-таки, хоть не очень-то ладно, работу начал. И вдруг он снова вспомнил о Степе Птицыне.

Ваня скривился и подавил стон.

— Что с тобой? — встревожилась Валентина Ивановна. — У тебя что-нибудь болит?

— Зуб, — взялся Ваня рукой за щеку.

«Да что же это? — ужаснулся он мысленно. — Что со мной делается? Вру и вру! Нет, надо немедленно, раз и навсегда все решить».

— Сейчас у меня уже, кажется, и желания работать нет!

При этом возгласе, в котором прозвучало смятение, Валентина Ивановна насторожилась.

— Сейчас? — живо переспросила она. — Значит, прежде желание было, но почему-то пропало! Ваня, ну скажи мне по-товарищески, что произошло?

Лицо Вани стало вдруг такое замкнутое, что Валентина Ивановна поняла: «Не скажет. До чего скрытный мальчик! И медлительный, застенчивый. Вот товарищ его — огонь! — Открытая веселая физиономия Пети Васильева всплыла в памяти вожатой. — Тому все легко, даже слишком! Но ведь и Ваня Белухин тоже хороший мальчик: добросовестный, вдумчивый, трудолюбивый. Настаивать не надо, потом сам скажет!»

— Ну, хорошо, — сказала Валентина Ивановна. — Не хочешь говорить, не говори, не надо! Наверное, и особенного-то ничего нет! Навыдумывал чего-нибудь…

Ванино лицо продолжало оставаться замкнутым, и, легонько вздохнув, вожатая продолжала:

— Так вот, Ваня: освободить тебя от комсомольского поручения, разумеется, не могу. Это может сделать только комитет комсомола. Ты это знаешь. Уверена, что тебя не освободят. Сейчас, среди года, вожатого подобрать трудно — комсомольские поручения распределены. А главное, нет оснований тебя освобождать… Кстати, сначала мы все не умеем работать. И ты не хуже других для начала работаешь… Знаешь, Ваня, когда я пришла в школу, то через несколько дней тоже хотела бежать в райком комсомола и просить, чтобы меня освободили от работы старшей пионервожатой…

— Вы? — не поверил Ваня.

— Да, да! Чтобы освободили или, в крайнем случае, перевели в женскую школу. Мне казалось, что мальчики ни за что не будут меня слушаться, что я не сумею их заинтересовать, что голос у меня слишком тихий… Помню, увидела как-то в углу коридора двух дерущихся. Говорю им: «Перестаньте!» А они точно и не слышат… Скажу тебе по секрету, — Валентина Ивановна улыбнулась лукаво и чуть виновато: — я даже плакала дома не раз. А вот третий год работаю и… — в голосе ее прозвучало скрытое волнение, — и не представляю теперь, как бы я жила без всех вас!

«Возможно ли! Валентина Ивановна, всегда такая оживленная, энергичная, веселая Валентина Ивановна, которую все пионеры любят и беспрекословно слушаются, думала когда-то, что она не справится с работой вот так же, как теперь он — Ваня? Даже плакала?..»

Ваня не мог скрыть своего изумления.

— Удивляешься? — засмеялась вожатая. — Не удивляйся! У меня две сестренки младшие. И подруги все были девочки. С мальчишками мне вообще никогда не приходилось дела иметь. Вот я и испугалась на первых порах.

— У вас маленькие сестренки?

— Одна в седьмом, другая в пятом. Не маленькие уж, дома и маме и мне помогают. — И подумала радостно: «А ведь и верно, подрастают быстро. Люда в этом году уже семилетку кончит».

Валентина Ивановна взглянула на ручные часики:

— Сейчас мальчики начнут собираться!

Ваня встал.

— До свидания, Валентина Ивановна. Спасибо!

— Ты непременно заходи ко мне. Просто поговорить о том, что тебя волнует. Ну, и работай… не придумывай лишнего.

Когда за Ваней закрылась дверь, Валентина Ивановна записала в своей записной книжке: «Белухин, вожатый четвертого «Д», йогов, с Анной Афан.», и поставила сбоку жирный вопросительный знак.

6

Петя возбужденно шагал по отцовскому кабинету. Затем резко, в вызывающей позе остановился перед диваном, на котором спокойно, с обычным для него задумчивым видом, сидел Ваня. Ноги у Пети были широко расставлены, руки упирались в бока.

— По-моему, ты совершаешь преступление! Они у тебя задохнутся без воздуха! От недостаточного кислородного питания твой Вадим получит двойку на первом же уроке физики!

— У них еще нет физики, — негромко сказал Ваня, и в его голосе прозвучало сожаление.

— Ну, за таблицу умножения этот отличник схватит двоечку! Не все ли равно? Дело в принципе. Нет, я заставлю тебя водить их на экскурсии!

— Каждый день? — улыбнулся Ваня, и его серьезное, задумчивое лицо сразу стало очень добрым.

Взглянув на друга, Петя вздохнул: трудно сердиться на человека, у которого такое кроткое и ясное выражение глаз. Но как ни трудно, а сердиться на Ванюшку необходимо! И Петя сурово сдвинул брови:

— Каждый день — это гипербола. А гипербола — это риторическая фигура преувеличения. И она не делает чести тому, кто ее употребляет.

— Что такое риторическая фигура?

— Гм! Которая, значит… преувеличивает.