Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова

Как все холостяки, все, что имел съестного, Ваня носил с собой в сумке от противогаза. Там же нож, вилка, ложка. Остатки хлеба съел, пока шел, — путь немалый.

Даше показалось, что радуется Ваня предстоящему отъезду не столько из-за голода, сколько из-за боязни управдома, и ей стало очень жаль парня и бесконечно грустно. Послышалось бабаханье.

— Это откуда же стреляют? — спросила Даша. — Ты можешь определить направление?

Ваня и тетя взглянули на нее и не ответили: смысл вопроса не дошел: стрельбы они просто не заметили.

Теперь так и бывало. При звуках стрельбы, хлопках зениток бредущие по улице и головы не поворачивали, дома с места не поднимались, с кровати не слезали — не все ли равно? Бабкин «окоп» пустовал. А осенью-то как действовал!

Даше ой как не хотелось спускаться под землю. Но тетка требовала. Нервно одевала детей, причем непременно приказывала надеть калоши.

Верочка протестовала:

— Да сухо совсем! И спасут нас калоши, да, спасут?

А Санька вопил:

— Где мой Мишка? Он один испугается!

После всех задержек тетя, бледная, со сжатыми губами, спускала детей с их второго этажа и, схватив за руки, торопливо перебегала с ними двор. Приходилось влезать в «окоп» и Даше: Санька нипочем не оставался там без нее.

Но случалось, что как раз выпадала Дашина очередь дежурить: ходить по двору с противогазом через плечо — зачем был нужен этот непременный атрибут дежурного, не совсем понятно, — глядеть во все глаза, не упала ли где «зажигалка», тогда тушить, в случае возникновения пожара мчаться за дружинниками в ближайший пункт МПВО.

Детский крик из-под земли, прямо у нее под ногами («окоп» был довольно длинный): «Ма-ама!» — резал Дашино сердце, словно острый ножик в нее втыкали. И слышать эти вопли не было сил, и уйти с поста немыслимо.

Как-то, когда неистовствовал Санька под землей, а Даша скрепя сердце разгуливала по двору, к ней подошел старик Изот:

— Ступай к мальцу, — сказал он Даше. — Вона как дитё разрывается. Я за тебя подежурю.

— Так ведь вы только вчера… всю ночь! — смущенно сказала Даша.

— Мне много сна не требуется. Иди-иди!

— Ну спасибо, дядя Изот! Вот уж спасибо!

С виноватым видом Даша полезла в укрытие, где ее сразу обхватил за шею двумя руками зареванный сын. «Изот-то! — думала Даша. — Душевный старик, а мы его вечно корили».

И как было не корить? Огромный, лохматый старичина работал где-то ночным сторожем и часто ходил пьяным-пьяный. Все считали его пропащим забулдыгой, правда вполне безвредным. Одна Маруся Кощакова относилась к нему ласково, с улыбкой, случалось, даже заходила в его комнатушку с куском свежего пирога, с ватрушкой, с румяным яблоком.

При виде Маруси заросшее лицо Изота светлело. Люди посмеивались, что влюблен старый байбак в эту молодую, миловидную женщину.

Семья Кощаковых. Их было пять братьев. Старший, тридцатипятилетний Иван, жил в их дворе вместе с женой Марусей, двумя сынишками и старухой матерью. Все пятеро братьев — Иван, Сергей, Николай, Василий, Григорий — были рабочие высокой квалификации, отличные люди, очень между собой дружные.

— Просто замечательная семья! — говорила о Кощаковых тетя. — Счастливая у них мать: пятерых богатырей вырастила.

А Петр все собирался написать о братьях Кощаковых большой очерк.

Василий и Николай ушли на фронт и погибли в первые же месяцы войны. Ивана, Сергея и Григория завод на фронт не отпустил, хоть они и просились. Но зимой от дистрофии умерли Иван и Сергей. Остался младший Григорий. Его хотели эвакуировать с заводом. Жена плакала, умоляла его уехать. Он твердил: «Всех братниных ребят мне не забрать. А бросить их я не могу!» У Сергея остался сын, у Николая две дочки, да Ивановых двое шкетов, и еще свой мальчуган пятилетний. Обо всех он заботился, как только мог. В середине зимы по настоянию парткома завода все же трех братниных вдов с детьми и свою жену с сыном на Большую землю он отправил.

У старой матери, все глаза проплакавшей, и у Ивановой вдовы Маруси с двумя ребятами (старшему десять, младшему семь) Григорий появлялся нередко, всегда что-нибудь приносил съестное, например ремни от трансмиссий, которые потом варили часами. Прежде очень красивый, выглядел теперь Григорий страшновато: глаза провалились, все лицо в складках… Обнимая сына, мать умоляла его не приходить: силу-то тратить на этакую пешую дорогу! «Бывает, на паровичке подъезжаю, — успокаивал он хрипло, — пускают меня военные». Вдруг простудился и за три дня умер Вовка, младший Марусин сын. А потом слегла и сама Маруся.

— Как может столько смертей своих близких вынести один человек? — с тоской говорила тетя. — И сколько может жизнь колотить одного и того же человека? Такую кроткую, добрую старушку! — И подумав: — Впрочем, разве это жизнь колотит? Это — война, противоположность жизни…

Когда слегла Маруся, свекровь от нее не отходила, со старшим Витей, притулившимся к бабушке, так возле нее и сидела. Все для них делал Изот: приносил хлеб, воду, топливо, иногда, на что-то выменяв, а может, чем отработав, даже немного масла где-то доставал. Изот мог часами стоять у притолоки, глаз не спуская с истончавшегося, воскового лица Маруси. Если слабо, чуть-чуть она ему улыбалась, он странно сопел, урчал как-то по-медвежьи. Старушка и мальчик так привыкли к громоздкой его фигуре у притолоки, что, когда его не было, спрашивали друг друга: «А Изот-то где же?»

Когда Маруся умерла, Изот принес гроб. И это было диво: давно уже хоронили без гробов, просто в простыню заворачивали. И на кладбище не отвозили, складывали в развалинах, прямо на улице, под стенкой дома. Потом ездили специальные грузовики, подбирали, отвозили в братские могилы. А тут гроб! Изот сам уложил в него Марусю, сам отвез на кладбище и опустил в специально вырытую для нее могилу. Вернувшись с кладбища, забрался в свою комнатушку, лег на кровать. Утром бабушка зашла к нему: «Изотушка, за водой сходил бы…» Не получив ответа, наклонилась над ним. Изот был мертв. Каким-то образом выяснилось, что за гроб и за рытье могилы для Маруси он отдал свой трехдневный хлебный паек. Но все это случилось позднее… А в тот день, когда вместе с Марусей Кощаковой она срубила рояль, Даша как бы проснулась. Наступило какое-то новое, невесть какое по счету, дыхание. Она стала заходить к людям: не помочь ли хоть чем-нибудь, хоть самым малым?

Что-то давно не видать Кирилки. Даша отлила в баночку немножко «патоки». Удалось купить на рынке небольшую бутылочку за 15 рублей. Еще осенью тетка (как чувствовала, что понадобятся деньги) продала свои