Когда становится слишком тихо - Сергей Геннадьевич Филимонов

Иглу вырвало из канавки. Пластинка умолкла. Механизм граммофона, исправно работавший все это время, издал последний щелчок и затих.

Логан сидел в кресле. Первые лучи утра пробивались сквозь пелену, касаясь пыли на столе, на книгах, на граммофоне. Город за окном медленно просыпался, но теперь он видел его иначе – не как хаос, которому он должен был навязать свой порядок, а как часть того же вечного потока, что и голоса из граммофона. Снег больше не казался саваном – теперь он был просто снегом. Огни в окнах на противоположной улице – не маяками отчаяния, а просто огнями, за которыми живут просто люди.

Он подошел к своему письменному столу. К тому самому черновику «Апокрифа Себя». Он взял его в руки. Листы, которые он считал священными, теперь были просто бумагой. Он не стал их рвать. Не стал сжигать. Это было бы жестом, достойным его старого, тщеславного «я» – грандиозный акт самоуничтожения, последняя попытка бога низвергнуть собственное творение.

Вместо этого он аккуратно отложил их в сторону, в ту самую коробку, где хранились пластинки с "Эхами". Пусть лежат там, где им и место – среди других голосов из вечного хора. Затем он взял чистый лист. Обмакнул перо в чернила. Он не знал, что напишет. Он не думал о славе, о вечности, о смысле. Он думал только о том, что не может не писать. Что птица поет не для славы. Что он – часть чего-то бесконечно большего, и его долг – не создать новое, а честно донести то, что ему дано.

Он больше не боялся быть вторым. Он боялся быть последним, кому выпала честь это услышать и не передать дальше.

И он начал писать. Первое предложение родилось не из гордыни, а из смирения. Оно было простым. Оно было чужим. Оно было правдой.

А в углу кабинета граммофон молчал, его латунный раструб был больше не ухом, подслушивающим прошлое, а просто безмолвным свидетелем того, как один человек, наконец, перестал бороться с эхом и начал слушать музыку. Снаружи город медленно оживал, и впервые за долгое время Логан не чувствовал себя его богом или проклятым пророком. Он был просто частью его – как падающий снег, как свет в окнах, как эхо колоколов с соседней колокольни. И в этой простоте было больше истины, чем во всех его прежних "гениальных" озарениях, вместе взятых.

Улицы, бывшие безликими артериями суетливых муравьев, наполнялись предпраздничным оживлением – дети лепили снеговиков, разносчики развозили ели, из пекарен доносился теплый запах имбирного печенья и глинтвейна. Даже гудок парохода в порту звучал уже не как стон раненого зверя, а как басовитый аккомпанемент к этой городской симфонии. Эстакады больше не уходили в никуда – они вели к домам, где люди готовились к празднику, зажигали огни на елках, накрывали столы. И Логан наконец-то увидел не чужой и враждебный ему мир, а место, где миллионы душ, подобно ему, ищут смысл в этой вечной, прекрасной и трагической музыке бытия.

Рождество приближалось – не как обязанность, не как фальшивый ритуал, а как тихое чудо, которое происходило прямо сейчас, в этом кабинете, на этом листе бумаги, в его собственном сердце, научившемся слышать не только себя. И когда он снова обмакнул перо в чернила, чтобы продолжить писать, он понял, что начинает не новую книгу, а свою первую по-настоящему искреннюю молитву.

Послесловие

Когда-то я начал с того, что не верю в святых и не верю в окончательное зло. Теперь я понял, что не верю и в окончательные ответы.

Каждый из этих рассказов был вопросом, который я задавал самому себе в надежде услышать однозначный вердикт. Но из четырех стен моей комнаты доносилось лишь эхо. Леонид, Николай, Игорь и Логан – все они были моими голосами. Один кричал от боли, другой – от гнева, третий – от вины, четвертый – от тщеславия.

И теперь, когда эхо затихло, я остаюсь в тишине. Без приговора. Без оправдания.

Но, закрывая последнюю страницу, я надеюсь, что вы нашли в них не только мое отражение, но и свое.

Потому что все мы, в конечном счете, ведем один и тот же нескончаемый диалог. Со своей болью. Со своей памятью. Со своим представлением о справедливости. Со своим тщеславием.

Эти рассказы – не ответ. Это приглашение. Приглашение прислушаться к тому тихому спору, что идет внутри вас. И, может быть, впервые не заставить его замолчать.