Империя Семи Мечей - Самир Рамазанов

Самир Рамазанов

Империя Семи Мечей

Глава 1. Последний клик

Кофейня на углу серой, вечно заспанной питерской улочки называлась до безобразия банально — что-то вроде «Кофе и Круассан». Вывеска, выцветшая от бесконечных дождей, уныло поскрипывала на ветру. Но в своём воспалённом, уставшем от бессонницы мозгу я давно переименовал её в «Улыбку». Неофициально. Для себя.

Только ради этого места я каждый день заставлял своё грузное, неповоротливое тело вылезать из душной, пахнущей залежалым бельём постели. Кое-как натягивал безразмерное, застиранное худи, едва скрывающее позорные складки на животе, и тащился по глубоким лужам через промозглые лабиринты улиц.

Петербург в такую погоду особенно хорошо напоминал, что жизнь — штука несправедливая, и она вообще не обязана быть приятной. Серое, налившееся свинцом небо висело так низко над крышами, что, казалось, вот-вот раздавит старые доходные дома. Мелкий, колючий дождь лип к лицу, упрямо забирался под капюшон. Ледяной ветер пробирался под одежду, заставляя сутулиться ещё сильнее, а пролетающие мимо машины щедро разбрызгивали по асфальту и тротуарам грязную, маслянистую воду. Редкие прохожие торопились скрыться в метро, наглухо спрятав лица в колючих шарфах и поднятых воротниках. Они выглядели как тени.

А я шёл в кофейню. Каждый божий день, в одно и то же время. Потому что там была она. Инна.

За деревянной, отполированной до блеска стойкой, залитой уютным тёплым светом небольших диодных ламп, она казалась существом из совершенно другого, недосягаемого мира. Солнечным бликом, случайно застрявшим в этом склепе. Она была слишком чистой, слишком красивой для такого убогого, сырого утра. Тонкие, почти прозрачные запястья, точёные, словно фарфоровые скулы, непослушная копна каштановых волос, небрежно собранных простой зелёной резинкой, и глаза…

Особенно глаза.

Когда Инна смотрела на клиентов, в её взгляде не было той дежурной, пластмассовой столичной фальши, от которой меня в последнее время буквально тошнило. Она не натягивала улыбку просто потому, что так требовал корпоративный регламент. По крайней мере, мне до боли в груди хотелось в это верить. Она улыбалась так, словно искренне рада была видеть каждого. Каждому. Даже мне.

А кто я? Если называть вещи своими именами — типичный двадцатитрёхлетний скуф. Задрот-толстяк с вечной одышкой от малейшей нагрузки, сальными, давно не видевшими нормального шампуня волосами и практически полным, абсолютным отсутствием хоть каких-то перспектив в реальном мире. У меня не было друзей, с которыми можно было бы лениво пропустить пару кружек пива в пятницу вечером, обсуждая футбол или девчонок. Не было девушки. Не было чата в телеграме, который оживал бы от дружеского сообщения. Не было даже семьи.

Родственники по линии родителей, ушедших слишком рано и оставивших после себя лишь глухую, давящую пустоту, вспоминали обо мне примерно раз в год. Чисто для проформы. Короткий, сухой звонок, чтобы убедиться, что я ещё не протянул ноги от истощения и случайно не решил претендовать на их драгоценную жилплощадь.

Поэтому в кофейне я забивался в самый дальний, тёмный угол, отчаянно стараясь слиться с потёртым кожаным диваном. Передо мной стояла картонная чашка с давно остывшим, подёрнувшимся тонкой пенкой рафом. Я пил его невероятно медленно, смакуя каждую каплю. Маленькими, почти микроскопическими глотками. И вовсе не потому, что мне нравился холодный вкус пережжённого кофейного зерна и приторного сиропа. Я просто тянул время. Неистово хотел подольше побыть здесь, в этом тепле. Подольше краем глаза смотреть на Инну. Подольше обманывать самого себя, делая вид, будто у меня есть хоть какое-то, пусть даже иллюзорное отношение к нормальной, человеческой жизни.

За панорамным окном с глухим шуршанием проезжали машины. Где-то за спиной мерно звякала фарфоровая посуда, огромная двухрожковая кофемашина периодически оглушительно шипела паром, стравливая давление, а из скрытых в потолке динамиков тихо лился какой-то ненавязчивый, меланхоличный джаз.

Я украдкой, сквозь упавшую на лоб чёлку, поднял глаза. Инна что-то увлечённо говорила постоянному клиенту — пожилому мужчине в забавном пальто, после чего звонко, рассыпчато рассмеялась. И надо же было такому случиться — в этот самый момент она случайно скользнула взглядом в мою сторону. Наши глаза встретились. Всего на пару мгновений. Но для меня время будто остановилось.

«Наверное, она сейчас думает: господи, опять пришла эта жирная свинья в грязном балахоне и пялится на меня, как латентный маньяк».

Я тут же, судорожно отвёл взгляд в окно. Внутри всё неприятно, болезненно сжалось, к горлу подступил горький комок. Мне стало так тошно от самого себя, от своего убожества, что я едва не поперхнулся остатками рафа. Сердцу не прикажешь, верно? Но иногда это самое глупое сердце хотелось просто вырвать из груди со всеми анатомическими подробностями, чтобы оно больше не ныло и не скулило от осознания собственной ничтожности.

Я резко, одним глотком допил последний глоток. Холодный, приторный, безвкусный. И почему-то именно эта мелочь окончательно добила моё и без того паршивое настроение. Я судорожно, неуклюже поднялся, задев коленом и едва не опрокинув хлипкий круглый столик. Тяжёлая чашка со стуком покатилась по дереву. Несколько человек за соседними столиками недовольно обернулись на шум, и я кожей почувствовал, как лицо мгновенно заливает удушливый, пунцовый жар.

— Извините… — пробормотал я куда-то в пол.

Конечно, никто ничего не ответил. Я дрожащими пальцами достал из кармана смятую, влажную сторублёвую купюру, небрежно бросил её в стеклянную банку для чаевых у кассы и, не оборачиваясь, почти выбежал на залитую дождём улицу. Капюшон — глубже, до самого носа. Глаза — строго вниз, под ноги, рассматривать трещины на асфальте. Главное — не обернуться и не встретиться с ней взглядом ещё раз.

Моё убежище находилось практически в историческом центре города, но радоваться этому «элитному» расположению мог только идиот. Цокольный этаж. «Нулевой уровень», как вкрадчиво называли его хитрые риелторы, пытаясь замаскировать суровую питерскую правду за красивым термином. На деле — обычный, сырой полуподвал.

Маленькие продолговатые окна находились почти на уровне колёс проезжающих мимо машин. В дождливые дни по мутным стёклам бесконечными потоками стекала грязная вода с брызгами мазута, а ночью внутрь рваными толчками проникал резкий свет фар. Пожалуй, это было худшее жильё, которое можно было снять на те гроши, что у меня оставались. Вечная, пронизывающая до костей сырость. Невыветриваемый запах плесени и мокрого картона из старой вентиляции. Гудящие в