Томас-Бард - Эллен Кашнер

воет и дождь хлещет. «Тихо, тихо, малый, — говорю я ему, как и полагается, ежели собака испугалась. — Не глупи, подумаешь, нашел чего бояться — осенней бури». Тут Мег поднимает голову и звонко так говорит — даже сквозь вой ветра слыхать: «Ах, Гевин, в такую ночь только мертвецам вставать из могил и бродить под дождем, помяни мое слово».

Сейчас, подумал я, она пустится сказывать еще одну сказку. Сказки в такие темные вечера самое то; вот, к примеру, о неупокоенном духе эрла Траквайра. Он в ненастные ночи рыщет по окрестностям, ищет жену, которую, разъярившись, убил из ревности, — хочет выпросить у нее прощения… Но тело ее давным-давно обратилось в прах, а чистая невинная душа вознеслась на небо. А убийство то случилось несколько лет назад, в наших краях, за рекой — всего день пути от нас.

«В такую ночь сама Дикая охота мчится быстрее ветра, — рассказывает Мег страшную сказку, а глаза у нее так и блестят. — Скачут всадники, и кони у них дышат огнем, и ноздри их горят как уголья. Дикая охота гонится за несчастными, которые не ведают покоя… — Тут Мег вскинула голову и сама себя перебила: — Гевин, — говорит, — никак в дверь стучат?»

Я было подумал, это она дальше сказывает. А потом и сам услышал, как в дверь колотят да колотят — куда там дождю и ветру.

Трей у меня в ногах зарычал, шерсть вздыбил. Я ему руку на загривок положил, потому как в такое ненастье мало ли кто бродит в ночи — может, цыган, может, бродяга, а может, и адское исчадье. В другую руку я взял светильник и пошел отворять, а Трей, умница, от меня ни на шаг.

На пороге стоял долговязый горбун — одно плечо выше другого, черный плащ весь в грязи, промок до нитки, вода так на пол и каплет. Я поднес светильник ему к лицу, а он откинул капюшон. Смотрю — путник совсем молод, безбород, только щетиной оброс, видать, давно в дороге, и на глаза темные волосы спадают.

— Благословение дому сему, — говорит.

Значит, не из безбожников и не из Иных.

Трей заворчал.

— Да, — сказал ему незнакомец. — Благодарю вас, путешествие мое удалось, разве что мокровато вышло. А как вам новомодный фасон с желтыми подвязками?

Я глаза так и вылупил.

— Это вы с псом разговариваете?

Незнакомец отряхнулся от дождя и утер глаза.

— Так ведь он заговорил со мной первым, а я не хочу показать себя невежей и произвести скверное впечатление.

Светильник у меня мигал, но я пригляделся — нет, вроде путник не шутит.

— Гевин, — окликнула меня Мег, — притвори дверь, холоду напустишь.

Это она к тому, чтоб я не стоял столбом да не таращился на чужака.

Что же, дом у нас освящен с самой постройки, да и над дверью висит рябиновая веточка, отпугивать Иных. А пустить под крышу полоумного скитальца, который бродит в такое ненастье, дело самое христианское.

— Мир всякому, кто войдет, — поспешно пробормотал я и впустил безумца-горбуна.

Благодарствую.

Гость пригнул голову, чтобы не задеть притолоку, — вот как он был высок. Войдя, он заметил у очага Мег и, как был, в грязном своем плаще, отвесил моей женушке поклон — все равно что королеве.

— Добро пожаловать в наш дом, музыкант, — сказала она, и по голосу ее я услышал — моя Мег улыбнулась гостью.

И точно: скинул он плащ, и оказалось, что за спиной у него вовсе не горб, а арфа в просмоленном чехле. Покамест Мег возилась с тестом для лепешек да ставила молоко греться, гость стащил с себя промокший шерстяной плащ — вправду сказать, грязью тот плащ пропитался больше, чем дождем, — и в доме еще сильнее запахло мокрой овечьей шерстью, ну да нам это было не в новинку.

Бывает так: думаешь о чем одном, а тебе вдруг на ум и другое приходит — или видишь как наяву. Вот и со мной такое случилось: только гость уселся, а у меня перед глазами вдруг возник погожий денек на ярмарке, и ни с того ни с сего увидел я какую-то женщину, как она гуся фарширует. Пригляделся я к нашему гостю. Собой бледный, кожа нежная, что у девушки, но от печного жара в лице уже румянец появился, как от смущения. Рукава у него вымокли, руки он протянул к огню — обсушиться, и тут я разглядел, что рубаха на нем самой тонкой шерсти, крашенной в яркий цвет — в наших краях такой краски не водится. Только вот беда, по кромке рукава совсем выцвели и побелели. А из-под рукава, гляжу, блеснул золотом браслет; гость наш увидел, что я это приметил, но и не подумал браслет спрятать. Руки у него были как раз музыканту впору: холеные да нежные, с длинными пальцами.

Мег, добрая хозяйка, подала гостю чашку с горячим питьем и говорит:

— Меня звать Мег, а это мой благоверный, Гевин, сын Колла Блексайдса.

Мы в наших краях живем по старинке, блюдем старые правила, а по ним гостю полагается узнать имена хозяев, но самого его называться никто не неволит — от него всего и надо, чтобы согласился на наше гостеприимство, ежели оно не оскорбляет его честь или честь его близких.

Музыкант вздрогнул, будто стряхивал с себя остатки стужи, и от души отхлебнул из чашки — молоко Мег сдобрила сахаром и элем, у нас это зовется поссетом.

— И король не пробовал такого угощения, — сказал он.

Мег моя такого пустословия не терпит, вот и поглядела на гостя, как глядит на непутевых мальцов или на цыплят, коли со двора разбегутся. Гость откашлялся, ответил ей приветливым взором, снова покашлял — горло прочистил, и говорит самым ласковым голосом:

— Ах, дорогая хозяюшка, вы, верно, думаете, что я льстец! Да и то сказать, с какой стати вам верить словам бедного скитальца, который натащил в дом всю грязь с дороги, выпачкался по самые уши и так чумаз, что любого лешего напугает? Разве тут поверишь, чтобы такое чучело допустили пред очи его королевского величества? Но, прошу вас, представьте, что я умыт, причесан, пристойно одет и предстал перед королем с арфой в руках и с песней на устах. А именно в таком обличье я и пел перед королем в Роксброхе, покуда он пировал, — вдоволь налюбовался на королевское пиршество и видел, какие блюда ему подавали.

Тут музыкант кивнул с самым серьезным видом и продолжил:

— То-то и оно, что видеть видел, а отведать не