Рассказы трех полушарий - Лорд Дансени

– Чтобы кормить свиней, разумеется.

– Разве свиньи любят жемчуг? – удивился я.

– Конечно нет, – сказала ведьма.

Я хотел поподробнее расспросить ведьму, но тут из домика появился старый черный кот; он раздраженно покосился на меня, и, хотя он ничего не сказал, этого оказалось достаточно, чтобы я понял – я задаю слишком много глупых вопросов. Поэтому я поинтересовался только, почему некоторые поэты праздно сидят на земле и смотрят на бабочек, но никто их не бьет. И ведьма ответила:

– Бабочки знают, где спрятаны жемчужины, и поэты ждут, когда какая-нибудь из них сядет на зарытое сокровище. Они не могут копать, если не знают, где копать.

И тут из густых рододендроновых зарослей вдруг выскочил фавн – выскочил и затанцевал на краю большого бронзового диска, из центра которого бил фонтан; и топот пары маленьких копыт был прекрасен, как звон колоколов.

– Чай пить! Пора к столу!.. – громко объявила ведьма, и все поэты побросали лопаты и заступы и потянулись за ней в дом; я последовал за ними, но и ведьма, и все мы шли за черным котом, который – выгнув спину и задрав хвост – важно прошествовал по дорожке, выложенной голубой эмалевой плиткой, поднялся на покрытое почерневшей соломой заднее крыльцо и, юркнув в приоткрытую дубовую дверь, первым вступил в небольшую столовую, где был накрыт чай.

В саду пели цветы, журчала падавшая на звонкую бронзу диска вода, и я понял, что она поступает в фонтан из какого-то неведомого океана, ибо по временам струя выбрасывала позолоченные обломки небывалых галеонов, разбитых штормами в морях, которых нет нигде в нашем мире, или пущенных ко дну во время морских сражений с врагами, о которых нам ничего не известно. И одни поэты утверждали, что вода в фонтане солона оттого, что он питается морской водой, другие же считали, что она стала соленой от слез моряков. Некоторые поэты ничего не говорили, а, достав из ваз стоявшие в них букеты, засыпали пол в комнате лепестками цветов; некоторые спорили, перебивая друг друга, а некоторые пели.

– Да ведь они еще просто дети!.. – сказал я.

– Просто дети… – повторила ведьма, которая как раз разливала вино из первоцвета.

– Просто дети! – сказал и черный кот, и все, кто был в комнате, стали смеяться надо мной.

– Приношу свои глубочайшие извинения, – пробормотал я. – Я вовсе не это имел в виду. У меня и в мыслях не было кого-нибудь оскорбить!

– По-моему, он вообще ничего не понимает, – заметил старый черный кот.

И все продолжали потешаться надо мной, пока поэтам не пришло время ложиться спать.

Тогда я бросил взгляд на поля, которые мы знаем, и повернулся к тому окну, что выходит к эльфийским горам. Сапфировый вечер опустился на Страну Грез, и, хотя над лужайками сгустились сумерки, мне было хорошо видно, куда надо идти; рассмотрев как следует ведущую к горам дорогу, я поскорее спустился вниз, прошел через гостиную и покинул дом ведьмы. И в тот же вечер я достиг дворца Сингани.

В каждом окне дворца из слоновой кости, за каждым его хрустальным стеклом горел свет, и ни одно окно не было занавешено; в звуках же, что доносились до меня, я узнал мелодию танца победы. Беспокойно, тревожно гудел фагот, и, словно приближающиеся шаги огромного, опасного зверя, звучали гулкие удары большого барабана, в который бил какой-то силач. И, прислушиваясь к этой мелодии, я вдруг подумал, что битва Сингани со слоноподобным чудовищем – погубителем Педондариса была уже переложена на музыку.

Двигаясь в темноте вдоль края аметистовой пропасти, я вдруг увидел переброшенный через нее белый резной мост. То был гигантский бивень, похожий на слоновий, и я догадался, что это – знак славной победы Сингани. И еще я понял, что изогнутый бивень, доставленный сюда и с помощью веревок и канатов перекинутый с одной стороны пропасти на другую, был парным к тому, из которого были сделаны резные врата, некогда слывшие одним из чудес Педондариса, и который в конце концов стал главной причиной, погубившей некогда славный город: его стены, башни и людей. И резчики уже начали выдалбливать вдоль бивня дорогу, огражденную по бокам человеческими фигурами в натуральную величину. Тогда я смело зашагал через мост, и на половине пути, в самой нижней части дуги, увидел ремесленников, которые крепко спали. Мост – и бивень – был обращен ко дворцу толстым концом, и мне пришлось спускаться с него по приставной лестнице, потому что мастера еще не успели вырезать ступени.

Возле дворца все было, как я и предполагал. Часовой у ворот крепко спал, и, хотя я спросил у него позволения войти, он только пробормотал сквозь сон несколько славословий Сингани и тут же снова заснул. Несомненно, часовой напился бака. В холле из слоновой кости меня встретили слуги, которые сказали, что сегодня во дворце празднуют великую победу и по этому случаю двери его открыты для всех. Они предложили мне бак, чтобы я тоже мог выпить за подвиг Сингани, но я не был знаком с этим напитком и не знал, какая доза – большая или маленькая – способна свалить человека с ног, поэтому ответил, что дал своему богу обет не пить ничего прекрасного, и слуги спросили, нельзя ли умилостивить этого бога молитвой, но я ответил: «Ни в коем случае» – и двинулся туда, откуда доносилась музыка, а слуги сочувствовали мне и, думая сделать мне приятное, бранили злого бога, но вскоре оставили это занятие и снова принялись пить за здоровье Сингани.

У тяжелых портьер, за которыми располагался вход в бальный зал, стоял главный гофмейстер, и, когда я сказал, что, хотя никто меня не приглашал, я хорошо известен богам Пеганы Мунгу, Сишу и Кибу (знаки которых я тут же начертал в воздухе), он выказал мне всяческое почтение и попросил быть гостем Сингани. Видя это, я спросил, вполне ли мой костюм соответствует важности момента, и гофмейстер поклялся копьем, пронзившим того, кто разрушил Педондарис, что великий Сингани посчитал бы позором, если бы столь хорошо известный богам незнакомец появился в бальном зале одетым неподобающим образом; и, сказав так, он повел меня в ближайшие покои и, достав из дубового, рассохшегося от старости матросского сундучка, позеленевшие медные застежки которого были украшены бледными сапфирами, разноцветные одеяния из драгоценного шелка, предложил мне выбрать подходящий наряд. И я взял бледно-зеленый камзол и светло-голубую рубашку, что виднелась в прорезях камзола, а также светло-голубую перевязь в тон. На плечи я накинул темно-пурпурный плащ, вдоль краев которого бежали две тонкие